Исследования

• КНДР

За фасадом северокорейского социализма: 1. Черный рынок

Андрей Ланьков

Интервью с преподавателем Университета Кукмин в Сеуле, одним из ведущих мировых специалистов по Северной Корее Андреем Ланьковым открывает серию публикаций InLiberty.ru о современном положении Корейской Народной Демократической Республики, одном из самых последовательных и радикальных в истории экспериментов «социалистического строительства».

— Андрей Николаевич, с какого момента начинается развитие черного рынка в Северной Корее?

— Начать надо, наверное, с того, как обстояли там дела в более ранние времена — условно говоря, в «кимирсеновскую эпоху», т.е. в правление Ким Ир Сена, которое фактически началось в 1945–1946 годах и продолжалось до 1994 года. К концу 60-х Северная Корея превратилась, пожалуй, в наименее рыночную страну мира. Ни в одной другой стране рыночные механизмы не были столь слабы. В КНДР существовала практически всеобщая карточная система. В свободной продаже к 70-м годам находились только книги (в основном труды Великого Вождя и рассказы о Вожде — другие книги тогда не издавались в принципе), канцелярские товары и всякие бытовые мелочи, типа пластиковых расчесок и прочей мелкой галантереи. Все остальное распределялось по установленным нормам. Существовала сложная и причудливая иерархия распределения — кому и сколько каких товаров положено, и какого качества. Формально товары при этом продавались, но цены были крайне низкими и в целом носили символический характер — на то, чтобы отоварить полный набор карточек, хватало и трети скромной зарплаты. Разумеется, в итоге в экономике накопилось огромное количество денег, что вело к скрытой инфляции.

Несмотря на распространенное на Западе мнение, формально в КНДР рынки никогда не были запрещены, однако ассортимент продукции, разрешенной к продаже на них, был весьма ограничен. Очень важно, что с декабря 1957 года существовал (и реально соблюдался) запрет на продажу зерновых — основного источника калорий в Северной Корее. Идея тут была в следующем: если человек не может купить зерно на рынке, то ему не остается ничего другого, кроме как идти работать на государственное предприятие, где выдают карточки на это самое зерно. И рис, и другие зерновые выращивались только на государственных полях, и любые торговые операции с зерновыми являлись преступным деянием.

Вдобавок, в стране почти не было частного сектора, той самой «второй экономики». Достаточно сказать, что размеры приусадебных участков в деревнях ограничивались 100 квадратными метрами, а в городах — вообще 20–30 квадратными метрами. Разрешалось частное содержание коз, свиней и птицы, однако найти им прокорм было не просто, для этого требовались немалые связи или усилия, а скорее — и то, и другое.

Поскольку на рынках могла продаваться только продукция частного сектора, которой изначально было мало, и поскольку на руках у населения скопилось огромное количество денег, цены на рынках в 70-е и 80-е были безумные: цена одного яблока там была эквивалентна официальной зарплате рабочего за два дня, а килограмм свинины стоил от трети до половины среднемесячной зарплаты. Однако, повторяю: рынки как таковые существовали вполне официально, в Пхеньяне было таких рынков до десятка, просто тогда они были маленькие и особой роли в экономике не играли.

Однако уже в середине 70-х появились первые признаки кризиса распределительной (я бы даже сказал, «гиперраспределительной») системы. Постепенно ухудшалось снабжение товарами: сначала — в мелких городах и в провинции, затем — и в городах крупных. Начались задержки с отовариванием карточек. Дважды — в начале 70-х и в конце 80-х — были снижены нормы выдачи зерновых по карточкам, а некоторые товары перестали выдаваться даже и в пределах карточной системы (например, уже в 70-х прекратилась выдача сахара простым смертным, хотя чиновники сахар тогда получали). К концу 1980-х годов, несмотря на советские и китайские субсидии, ситуация в провинции стала весьма напряженной, люди стали элементарно голодать, хотя до голодных смертей тогда дело еще не доходило.

После того, как распался Советский Союз, приток советских субсидий прекратился и экономическая ситуация в КНДР стала ухудшаться стремительно. Лишившись льготного советского топлива и запчастей, промышленность остановилась. Сельское хозяйство осталось без техники и, что гораздо важнее, без удобрений. В конце 80-х многие корейцы недоедали. К середине 90-х они голодали по-настоящему.

Уже с начала 80-х власти начали терпеть частное ремесленное производство на дому — хотя формально такая деятельность считалось «надомничеством» и осуществлялась под строгим государственным контролем. Торговля на рынке зерновыми с 1980-х годов шла все активнее — несмотря на то, что официальный запрет на нее так и не был отменен. В отличие от Китая, где государство еще в конце 70-х начало целенаправленные рыночные реформы, в Северной Корее никаких решений о реформах не принимали. Наоборот — всячески подчеркивалось, что «ревизионизм» советского или китайского типа не допустим, что социалистическая система в ее северокорейском варианте безупречна просто по определению и менять в ней ничего нельзя. Однако обнаружилось, что в новых условиях правительство просто не в состоянии контролировать исполнение многих запретов и ограничений.

— Что же именно привело к этой, в определенной степени, стихийной либерализации?

Одним из важнейших факторов стал быстрый рост коррупции, особенно среди низового чиновничьего аппарата. Продовольственный кризис ударил и по ним. Более того, мне не раз говорили те, кто пережил голод, что наибольшие шансы умереть были тогда у честного чиновника, который искренне старался жить по закону. В результате честные и умерли, а остальные начали искать собственные способы выживания. Взятки брались «борзыми щенками», т.е. натурой, или в СКВ и китайских юанях, которые стали по-настоящему ходовой валютой в условиях сильной инфляции (в 1990 году за доллар давали 8–10 вон, а в 2000-м — около 150).

Примечательно то, что до конца 80-х, т.е. до начала серьезного голода, большая часть корейцев вовсе не стремилась заниматься рыночной деятельностью, к которой в народе существовало в целом негативное отношение. Доминировало мнение, что торговлей занимались только жулики и спекулянты. Это продолжалось до тех пор, пока государство кое-как, но кормило население. Как только люди осознали, что они больше не могут полагаться на государство, им пришлось искать какие-то альтернативные пути пропитания. В итоге государственная система карточного обеспечения, которая формально продолжала существовать, была вытеснена частным сектором.

Около 1990 года начинает быстро расти значение рынков и вообще частной торговли. Увеличивается число рыночных операций, растет ассортимент продаваемых на рынках товаров, и к концу 90-х там продается буквально все (как говорят сами корейцы, «все, кроме кошачьих рогов»). Старые запреты никто не отменял, но их просто игнорировали. Продается все больше ворованной продукции, которую крестьяне тянут с полей государственных совхозов и колхозов. С начала 90-х крестьяне явочным порядком увеличивают свои индивидуальные участки: они стали возделывать крутые склоны гор. После того, как это явление приняло массовый характер, правительство не стало этому препятствовать.

Однако ситуация продолжала ухудшаться. Около 1996 года продовольственный кризис превратился в массовый голод. По официальным оценкам, которые сами же северокорейские власти передали международным организациям (но при этом никогда не озвучивали внутри страны), от голода в 1996–1999 годах умерло около 250 тысяч человек, по максимальным же зарубежным оценкам — около 3 миллионов. Скорее всего, первые оценки занижены, вторые, наоборот, завышены, и истина находится где-то посередине — число избыточных смертей составило около миллиона или несколько меньше, но не менее полумиллиона.

Голод привел к огромным социальным изменениям. Старая система государственной экономики и тотального контроля над обществом рухнула. Во-первых, фактически был потерян контроль над китайско-северокорейской границей, началось массовое движение беженцев через границу. В результате к 1999 году около 300 тысяч северокорейцев оказалось в Китае, в основном — в приграничных районах, населенных этническими корейцами. Главным образом это были беженцы, которые просто спасались в Китае от голода, перебиваясь там какими-то случайными заработками. Они работали на стройках, на полях, мыли посуду в столовых, валили лес, обслуживали местную публику в борделях и вообще брались за такие работы, которыми сами китайцы особо заниматься не хотели.

Надо сказать, что открытие границы было отчасти стихийным, а отчасти спланированным мероприятием. С одной стороны, держать под контролем почти 1400 километров границы, которая в основном проходит по узким и мелким рекам, весьма трудно. С другой, немалую роль сыграло и принятое в 1996 году решение о резком смягчении наказаний за нелегальный переход границы. Раньше это было серьезным преступлением, а после 1996 года превратилось в относительно мелкое правонарушение, которое каралось лишь несколькими месяцами тюремного заключения.

Как уже говорилось, основную массу тех, кто уходил в Китай, составляли обычные беженцы. Однако некоторые из них начали заниматься контрабандным ввозом китайских товаров в КНДР.

Именно Китай стал главным северокорейским окном во внешний мир, главным источником товаров и информации. И дело тут не только в лихих контрабандистах. С конца 90-х начали также действовать всяческие квазичастные организации под крышей силовых и партийных структур, которые тоже осуществляли активную торговлю с Китаем, но торговлю официальную. В Китай в основном экспортировали минеральное сырье, а также дальневосточную различную экзотику: сушеные морепродукты, лекарственные растения. Развивалась контрабанда золота из Северной Кореи, а с 1998–1999 годов пошла волна контрабанды антиквариата, добытого путем нелегальных раскопок исторических памятников и захоронений (возили в основном изделия периода Корё, X–XIV веков, — благо, основные центры Корё находились на территории нынешней Северной Кореи).

Навстречу из Китая шел поток различной одежды и дешевой электроники. Любопытно, кстати, что в Северной Корее стали возникать этакие рассеянные мануфактуры, весьма напоминающие ранний европейский капитализм: хозяин (скорее, хозяйка) делал по китайским образцам выкройки и раздавал работу тем местным тетушкам, у которых были швейные машинки. Еду в частном порядке уже особо не ввозили: где-то с 1997 года продукты в Северной Корее в основном получали из гуманитарной помощи, которую поставляли международные организации.

Дело в том, что помощь распределялась ранжировано: в первую очередь гуманитарную помощь получал Пхеньян и другие крупные города, а также силовые структуры (точнее — более привилегированная часть этих структур). Остальное шло в города поменьше, а также силовикам менее влиятельным. Северо-восточные провинции — Хамген, Чагандо, Янгандо — вообще гуманитарной помощи практически не получали. Это было сделано специально: в условиях нехватки ресурсов правительство кормило те районы и те социальные группы, поддержка которых была необходима для сохранения режима. Остальным предоставили выкручиваться самостоятельно.

Примечательно, что гуманитарную помощь в Северную Корею придумали поставлять через порты Восточного побережья. Продукты были предназначены для Пхеньяна, но пока они шли туда, часть их разворовывалась, таким образом доставаясь той части населения, которая, по сути, была брошена властями Северной Кореи на произвол судьбы.

Однако в любом случае большинство северокорейцев осталось без государственных пайков и им пришлось стараться выжить в новых условиях. Некоторым это удалось. Некоторым — нет. Однако те, кто уцелел, создал на пустом месте стихийно-рыночную экономику.

— Какова была ситуация в 1990-х годах?

Как я уже говорил, формально карточная система не была отменена, но на практике карточки не отоваривались, хотя население продолжало их получать. Даже в Пхеньяне с середины 1990-х годов по карточкам получали сильно урезанную норму, которой элементарно не хватало для физического выживания — что-то вроде 300 грамм зерна на человека в день. Все остальное даже жители Пхеньяна были вынуждены добывать на рынке. Вокруг рынка выросла и новая сфера услуг. Например, около 1997 года полностью исчезли государственные точки общественного питания, но зато возник и начал стремительно расти рынок частных столовых. Иногда они были нелегальные, иногда существовали под видом псевдогосударственных структур. Стали появляться частные гостиницы на базе квартир (нелегально, конечно же). Появились менялы и квазибанкиры (ростовщики, скорее).

Стали открываться памятные нам по перестроечным временам видеосалоны.

Наконец, начало появляться и производство, хотя в малых масштабах — в виде ремесленных мастерских и даже мини-мануфактур, в первую очередь занятых производством одежды и обуви. Например, у меня довольно много знакомых в городе Синыйджу, прямо на границе с Китаем. Так вот, в последнее время этот город стал главным центром обувной промышленности — частной, разумеется. Копируют китайские модели, наладили связи внутри страны, кое-какие материалы возят контрабандно из того же Китая.

— Что происходит в Северной Корее сегодня?

В 2002 году были официально объявлено о проведении некоторых экономических преобразований. На практике это в основном означало, что были легализованы отдельные виды деятельности, которыми все и так уже давно занимались на практике. Были резко, в сотни раз, увеличены зарплаты, однако цены тоже повысились. Резкое увеличение зарплат и цен привело к кратковременному всплеску инфляции. Цены затем стабилизировались, но на новом уровне. Например, государственные цены на рис, которые десятилетиями составляли 0,08 воны за килограмм, были повышены до уровня 44 вон за килограмм, в то время как рыночная цена килограмма составила 900 вон.

Однако с 2004 года государство пошло в контрнаступление и сейчас пытается ограничить те экономические свободы, которые население присвоило себе явочным порядком. Причины этому — чисто политические. Руководство Северной Кореи считает, что в результате либерализации население узнает о южнокорейском процветании, и стремится опять загнать население в систему госконтроля. Дело в том, что разрыв в уровне жизни между Севером и Югом огромен. По самым минимальным оценкам, ВВП на душу населения на Юге больше в семнадцать раз, а некоторые считают, что разрыв между двумя корейскими государствами по этому показателю вообще пятидесятикратный.

На протяжении нескольких десятилетий правительство КНДР делало все возможное, чтобы ограничить распространение в стране информации о внешнем мире. Сначала эта изоляция была направлена против СССР, ведь проникновение в КНДР хрущевско-брежневского «либерализма» когда-то привело к кризису и Ким Ир Сен чуть не потерял власть. Впоследствии основное беспокойство стала вызывать Южная Корея, разрыв с которой быстро возрастал. Меры были совершенно беспрецедентными. Например, в КНДР десятилетия действует запрет на приемники с настройкой, все выпущенные в стране приемники имеют фиксированную настройку на 2–3 официальных канала. Вся иностранная литература, включая советскую и китайскую, поступала и поступает только в спецхран. Поездок заграницу очень мало, а частных поездок нет вообще. В то же самое время пропаганда постоянно рассказывала о страданиях южнокорейского народа, о том, что южнокорейские дети чистят ботинки наглым американским оккупантам, студенты продают свою кровь, чтобы купить учебники, а не заплативших за обучение в начальной школе детишек злобный директор пинками гонит домой (в действительности в Южной Корее среднее образование — бесплатное, а кровь студенты и публика действительно сдают широко — но тоже вполне бесплатно, в порядке помощи ближнему).

В целом изоляция работала весьма эффективно. Люди действительно не знали, что Южная Корея является одной из самых процветающих экономик региона. Какие-то слухи ходили, конечно, но серьезные сомнения появились у северокорейцев только с середины 1990-х годов, когда в страну стали проникать слухи из Китая и когда в стране стала распространяться нелегально ввозимая южнокорейская видеопродукция.

Государство пошло в наступление на рынки в том числе и потому, что рынки представляют собой центры потенциальные самоорганизации населения; власти боялись и боятся восточногерманского/румынского сценария. Для сравнения, в Китае такого страха не было, ведь не было гораздо более богатого и капиталистического «Южного Китая», Тайвань слишком мал, чтобы играть такую роль. Пхеньянское руководство боится: если в результате произошедшей в Северной Корее либерализации люди узнают о богатстве Юга, то они едва ли согласятся последовать примеру китайцев, работать, не задавать лишних вопросов и десятилетиями ждать улучшения своего положения. Куда вероятнее, что они выступят против режима, требуя немедленного объединения со «сказочно богатым» Югом (наивно рассчитывая при этом, что такое объединение позволит им тут же начать жить на южнокорейском уровне).

— А что изменилось, почему наступление началось именно в 2004 году?

Они почувствовали себя увереннее. Немалую роль в нынешнем ужесточении политики сыграла и иностранная помощь, и вообще изменение международной ситуации. Дело в том, что несмотря на всю официальную риторику, на все громкие разговоры об «объединении» руководство Сеула, да и южнокорейское общество в целом, сейчас объединения не хочет. Точнее, они хотят объединения, но только в некоем отдаленном будущем, через десятилетия. Решающую роль тут играет понимание того, насколько беден Север и какие огромные деньги придется вложить в восстановление северокорейской экономики. Поэтому южнокорейцы Север подкармливают, надеясь, что проблемы как-нибудь сами собой рассосутся.

Другим поставщиком помощи является Пекин. Цели у Пекина примерно понятные: Китаю не нужен кризис в соседнем государстве. Да и объединенная Корея едва ли вызывает в Пекине особый восторг. Боятся и территориальных претензий на земли китайской Манчжурии (таковые претензии есть и высказываются довольно громко), и потенциального американского влияния в объединенной Корее.

Фактически Северная Корея уже не первый год находится на содержании Южной Кореи (с которой она формально в состоянии войны) и Китая. Годовой сбор зерновых (риса и кукурузы) составляет в последнее десятилетие примерно 4 млн. тон в год. Колебания при этом довольно значительны — от примерно 3,5 млн. в тон в неурожайный год до примерно 4,5 млн. тон в урожайный. Однако минимальное количество зерна, необходимое для поддержания населения КНДР в живом состоянии — 5,2 млн. тон.

Разница между урожаем и минимальной потребностью в зерне составляет, в зависимости от года, от 500 тыс. тон до 1,5 млн. тон. Покрывается она из трех источников. Во-первых, это южнокорейская безвозмездная помощь, которая в последние годы стабильно составляет полмиллиона тон (400 тыс. тон зерна в год по государственным каналам, и некоторое количество частной помощи). Во-вторых, это китайская помощь, по масштабу примерно такая же. В-третьих, это помощь международных организаций.

Еще один важный и часто недооцениваемый аспект — удобрения. Сельское хозяйство КНДР от них зависит чрезвычайно, но производство удобрений в Корее крайне затруднительно из-за энергетического кризиса. Поэтому даже тот скудный урожай, который как-то произрастает, было бы невозможным собирать без бесплатных поставок минеральных удобрений из Южной Кореи (эти поставки удовлетворяют примерно две трети всей потребности страны в удобрениях).

Важно, что и Китай, и Южная Корея поставляют помощь без особых условий, и даже не контролируя, как она распределяется. Конечно, они понимают, что значительная часть помощи неизбежно уйдет силовикам, номенклатуре, другим привилегированным группам. Однако такой поворот не особенно противоречит их долгосрочным интересам: ведь они хотят, в первую голову, стабильности (хотя откровенно такой тезис и не проговаривается).

Сейчас Пхеньяну стало ясно, что помощь из Китая и Южной Кореи будет приходить в любом случае, и что она будет оставаться на уровне, вполне достаточном, чтобы держаться на плаву. Теперь можно было начинать бороться с теми невольными уступками, которые пришлось сделать «рыночной стихии» внутри страны.

В октябре 2005 года было заявлено, что карточная система будет восстановлена в полном объеме. На практике это заявление пока не исполняется: карточки в полном объеме отовариваются только в некоторых крупных городах, а в остальной части страны население получает частичный паек. Тем не менее, очевидно желание восстановить старую систему, равно как и некоторое продвижение, достигнутое на пути к этой цели.

Параллельно был восстановлен и запрет на торговлю зерновыми (пикантность ситуации заключалась в том, что его никогда и не отменяли). С конца 2006 года мужчинам было запрещено торговать на рынке. С декабря 2007 года подобный запрет был установлен для женщин моложе 50 лет. Проводятся кампании против частных столовых, против частных транспортных предприятий. Эти меры направлены на то, чтобы отправить людей на заводы, где делать особенно нечего, но зато все находятся под государственным присмотром.

— Мы говорили в основном о товарной контрабанде в Северную Корею. Была ли информационная контрабанда?

Была и есть, причем очень мощная. Миф о южнокорейской бедности был взорван в первую очередь распространением южнокорейских видеокассет и проникновением в страну подержанных видеомагнитофонов из Китая (сейчас им на смену приходят дешевые DVD-плэйеры). Началось все это где-то около 1999 года. К тому моменту было уже совершенно очевидно, что и Китай гораздо богаче Северной Кореи: несколько крупных северокорейских городов находятся на границе с Китаем, откуда прекрасно видны ярко освещенные китайские небоскребы.

Однако следует отметить, что уровень запуганности населения в Северной Корее гораздо выше, чем был в СССР. Сейчас в стране от 150 до 200 тысяч политзаключенных — очень высокая цифра для государства с населением в 23 миллиона человек.

Впрочем, нельзя все сводить к репрессиям и изоляции. В 1960–1970-х годах поддержка правительства была действительно искренняя и массовая. Та модель общества, которую некогда предложил Ким Ир Сен, очень хорошо совпадала с тем, чего тогда хотели сами корейцы. Были, конечно, и периоды внутреннего брожения. В истории КНДР таких периодов два — конец 50-х и начало 90-х. В обоих случаях какие-то шатания и сомнения были реакцией северокорейцев, в первую очередь — интеллигенции и горожан — на хрущевскую оттепель и крах СССР, соответственно.

Однако стоит отметить, что все-таки в стране мало интеллигенции, отделенной от номенклатуры. Уровень репрессий примерно сталинский (хотя в последнее время и произошли явные послабления), так что недовольные просто молчат в страхе.

4 апреля 2009 Интервью записано 25 марта 2008