Исследования

• экономический рост

Всеобщая культура прогресса

Грегори Кларк

Вопрос, на который до сих пор не могут найти точного ответа экономисты, политики, обществоведы и антропологи, заключается в том, воздействует ли культурная среда определенного общества на уровень его развития. Почему США, страны Западной Европы и некоторые страны Азии достигли высоких уровней развития, в то время как большинство стран Латинской Америки и Африки продолжают пребывать в бедности? Определяет ли «быт сознание» в России, и каково влияние этого фактора на возможности роста? В дискуссии на эту тему участвуют экономисты Лоуренс Харрисон, Джеймс Робинсон, Питер Беттке и Грегори Кларк.

Мою реакцию на статью Лоуренса Харрисона иначе как двойственной не назовешь. С одной стороны, мне хочется всячески поддержать тот акцент, который он делает на культурных факторах, а с другой – бежать без оглядки от смертельных объятий его концепции.

Будучи специалистом по экономической истории, я, изучая долгосрочные тенденции в сфере экономического роста, полностью согласен, что, исключив вопросы культуры из «уравнений» богатства и бедности, современные экономисты оказались не в состоянии разработать убедительные теории развития.

Стандартный подход экономической науки сводится к тому, что стабильность, стимулы и политика laissez-faire дают все необходимые предпосылки для обогащения общества. Цитата из работы Билла Истерли – «люди повсюду одинаковы, и они непременно воспользуются соответствующими экономическими возможностями и стимулами» - передает суть этой концепции.

Но тогда следует игнорировать, к примеру, такой факт: до 1947 г. британцы целое столетие применяли в Индии «институциональную магию», и в этот период экономический рост был минимальным, уровень индустриализации – ничтожным, и страна неуклонно отставала от Запада. А вот другой пример из той же серии: с 1200 г. и до начала Промышленной революции в Англии почти не происходило изменений в плане экономической эффективности, однако в это же время там столетиями царила финансовая и политическая стабильность, мир и безопасность, налоги были низкими (иногда не более 1% от объема дохода), государственный долг - ничтожным, а товарный рынок и рынок рабочей силы – свободными. Если бы тогдашняя Англия подала заявку на предоставление помощи в целях развития, Всемирный банк удостоил бы разумность управления экономики в средневековье всяческих похвал.

Нельзя даже в принципе утверждать, что без стабильности и качественных институтов экономический рост невозможен. В эпоху Возрождения центром экономической активности в Европе были города-государства Северной Италии, однако их жизнь зачастую сопровождалась вспышками насилия. Дома в этих городах скорее напоминали крепости, но их обитатели защищались не от внешнего врага, а от нападений других горожан.

Казалось бы, несостоятельность старых, затертых институциональных концепций открывает дверь для «культурологического» подхода. Более того, живя и работая в Калифорнии, где большой процент населения составляют иммигранты, я ежедневно сталкиваюсь с проявлениями важных культурных различий между «успешными» иммигрантскими общинами, например китайской и корейской, и группами, чьи дела идут неважно – мексиканцами, уроженцами Центральной Америки и представителями китайской народности хмонг.

Однако до сих пор попытки включить культурные факторы в круг вопросов, обсуждающихся в ходе экономических дискуссий, в целом носят бессистемный, пустопорожний, а порой и откровенно фальшивый характер, или сводятся к «гаданию на кофейной гуще». Экономисты опасаются: если культура действительно окажется ключом к развитию, им придется блуждать по интеллектуальным дебрям вместе с теми, кого они не держат за серьезных ученых – специалистами по «качественной социологии» и культурной антропологии. Поскольку сами мы не имеем понятия о механизмах развития культур или способах их изменения, признание приоритетной роли культурных факторов может означать поражение всей экономической науки.

Большинство попыток анализировать культуру с точки зрения объективных, поддающихся измерению критериев, таких, например, как религия, похоже приводят к нивелировке большинства интереснейших вариаций в этой области. Вебер, как известно, считал, что определенные разновидности протестантской идеологии способствуют экономическому росту. Работа Лоуренса Харрисона, казалось бы, подтверждает эту гипотезу.

Однако католики из сегодняшней южной Германии, пожалуй возразят, что могут даже кое-чему научить своих соотечественников-протестантов с севера в плане усердного труда и опоры на собственные силы. Серьезные и экономные кальвинисты из моей родной Шотландии завидуют успеху католиков-ирландцев и задаются вопросом, как его повторить. Дипак Лал (Deepak Lal) утверждает, что «индуистское равновесие» не позволяло Инии выбраться из нищеты. Однако индуисты в Бомбее сегодня по уровню доходов в 4-6 раз превосходят приверженцев той же религии из штатов Уттар-Прадеша и Бихара. Кроме того, в США и Великобритании иммигранты-индуисты вполне процветают, а жители Бихара остаются одними из беднейших людей на планете. Сегодня конфуцианские ценности способствуют росту, однако с 1800 по 1949 г. конфуцианский Китай переживал застой.

На деле же явные постулаты любой культурной системы, например, теологическое содержание религиозных и социальных кодексов поведения, представляют собой весьма свободного покроя «одежду» на теле общества, что оставляет огромный простор для различных истолкований, обновления и вариаций. К примеру, у католицизма имеется невероятное количество вариантов, и протестантизм отличается таким же многообразием. Коран, ссылаясь на который в Саудовской Аравии запрещают женщинам водить машину и осуществляют патрулирование «религиозной полицией» торговых центров в поисках неженатых парочек, был священной книгой и в весьма либеральной Османской империи. Возможно, «среднестатистический» протестант исповедует ценности, связанные с экономическим ростом, но к конкретной протестантской теологии это, судя по всему, никакого отношения не имеет.

Может показаться, что Лоуренсу Харрисону отчасти удается обойти проблему учета культурных вариаций за счет использования данных социологических исследований по 25 пунктам, позволяющим, как он утверждает, выявить и систематизировать основные культурные элементы, способствующие экономическому росту и высоким доходам: «всеобщую культуру прогресса». Он подразделяет культуры на «способствующие» и «сопротивляющиеся» прогрессу. Так, в обществах, чья культура способствует прогрессу, люди считают, что могут повлиять на собственную судьбу, а в «сопротивляющихся» господствует «фатализм». Культура «способствующая прогрессу» обеспечивает лучшие экономические показатели.

В этом отношении проект Харрисона укладывается в русло исследований, проводившихся Дэвидом Макклелландом (David McClelland) в 1950-х – начале 1960-х гг. Макклелланд утверждал, что в культурном плане общества различаются с точки зрения «потребности в достижениях», и наличие этой потребности можно выявить, исследуя национальный характер, и даже выясняя, какая литература пользуется популярностью в данном обществе. По его мнению, протестантские общества характеризуются высокой «потребностью в достижениях». Это не означает, что Харрисон непременно ошибается: я просто хочу показать, что за полвека дело с привлечением культурных факторов для анализа экономического роста не сдвинулось ни на шаг по сравнению с «последним словом» науки по состоянию на 1960 г.

Проблема с подходом Харрисона и Макклелланда состоит в том, что ответы людей на вопросы социологов могут отражать не их культурные стереотипы, а реальное состояние институциональных рамок, в которых они живут. Так, житель Северной Кореи, демонстрирующий «фатализм» и «обреченность» в плане культурных традиций ничем не отличается от гражданина Южной Кореи, считающего себя хозяином собственной судьбы. Подобные исследования дают не чистый «срез» принципов конкретной культуры: они неизбежно отражают также институциональную и экономическую среду, реально меняющую доступные людям возможности. Вряд ли можно считать неожиданным тот факт, что в бурно развивающихся и богатых странах лучше воспринимают новшества, больше готовы идти на риск и ценят успехи, достигнутые за счет личных заслуг. Но что здесь первично – динамичный рост и богатство, или подобное социальное мировоззрение?

Таким образом, если мы хотим «вычислить» степень воздействия культуры на экономический рост, нам нужны единицы измерения, независимые от роста. Прошлые попытки привязать культуру к религиозным доктринам отчасти представляли собой попытку найти подобные критерии. В последнее время этому вопросу уделяют внимание представители «экспериментальной экономики», например, Эрнст Фер (Ernst Fehr), Сэм Боулс (Sam Bowles) и Джо Хенрих (Joe Henrich): их исследования о том, как субъекты, принадлежащие к различным культурам, взаимодействуют в ходе стратегических игр, представляют собой еще один метод выделения культурных различий «в чистом виде». Теория игр позволяет спрогнозировать, как должны себя вести в ходе экспериментов рационально мыслящие, руководствующиеся собственными интересами субъекты. Анализируя отклонения от прогнозов, можно выявить наличие культурных норм и выяснить, варьируются ли они в различных обществах. Однако до сих пор результаты этих исследований, позволяя говорить о существовании значительных культурных различий, в то же время не носили ни последовательного, ни информативного характера.

Кроме того, в истории мы наблюдаем явные признаки того, что важные элементы предпочтений у людей – скажем, степень нетерпения, готовность трудиться, предрасположенность к насилию – со временем меняются, и эти изменения не связаны с экономическими условиями. По крайней мере, такая картина наблюдалась в Англии в процессе перехода от стагнации средневековья к росту в новое время. Более того, эти тенденции позволяет объяснить определенная динамика, – выживание богатейших – присущая доиндустриальным обществам.

Однако в целом, поскольку предлагаемые Гаррисоном инструменты не отличаются четкой независимостью от экономических условий, и поскольку в его концепции отсутствуют конкретные предложения по изменению культуры, путь, который он намечает, с таким же успехом может завести нас в дебри, как и вывести на свет.

6 апреля 2009