Комментарии

«Для тех, кому нужно моральное совершенство и идеальное общество, рынок — не ответ. Однако опыт истории учит, что стремление к идеальному обществу — т.е. неспособность признать несовершенство человека — почти всегда заканчивалось утверждением той или иной формы теократии, авторитаризма или анархического насилия».

В вопросе о том, что считать нравственным, и уж тем более о том, что разрушает нравственность, особого консенсуса не наблюдается. Верующий измеряет нравственность способностью человека соблюдать заповеди своего бога. В глазах социалиста моральная чистота — это преданность идее перераспределения богатств. Либерал — я говорю о стороннике классического либерализма в духе Адама Смита и Милтона Фридмана, а не о современном американском либерале, выступающем за расширение государства, — может быть человеком религиозным и осознавать достоинства имущественного равенства, но на первое место всегда ставит свободу. Именно такое понимание нравственности разделяю и я.

Согласно либеральному мировоззрению, свобода личности — высшая цель, и проверка человека на прочность в конечном итоге связана с его способностью самостоятельно достигать выбранные жизненные цели, не посягая при этом на возможности других людей свободно достигать цели, выбранные ими. С этой точки зрения свобода экономической деятельности для индивидов, корпораций и стран способствует формированию таких достойных качеств, как доверие, честность и трудолюбие. Предприниматели в условиях рыночной экономики обязаны постоянно повышать качество продукции и услуг. Свободный рынок устанавливает принцип вознаграждения по заслугам и создает наилучшие возможности трудоустройства для тех молодых людей, которые прилежно учатся. Тот же механизм побуждает родителей тратить больше времени и денег на образование своих детей. Предприниматели, в свою очередь, вкладывают средства в научные исследования и инновации, чтобы опередить конкурентов.

Чтобы оценить, насколько эффективно свободный рынок укрепляет моральные ценности, было бы полезно посмотреть, что происходит в рамках экономических систем, разрушающих или отвергающих рыночные отношения. Например, во всех странах, где проходил коммунистический эксперимент, его результатом стали не только коррупция и низкое качество товаров, но также страх, апатия, невежество, угнетение и взаимное недоверие между людьми. Советский Союз и дореформенный Китай были не только экономическими, но и моральными банкротами.

Или возьмем феодальную систему — ее типичное воплощение мы видим в Саудовской Аравии. Там есть абсолютный монарх, религиозная иерархия, подкрепляющая власть правящей династии, и несколько категорий «крепостных»: угнетенное шиитское меньшинство, подвергающиеся жесточайшей эксплуатации рабочие-иммигранты и женщины, которых держат в заточении и унижают. Стагнация и угнетение, характеризующие общество этой страны, придают ему абсолютно аморальный характер в глазах сторонников классического либерализма. В отличие от коммунизма, эта система не может похвастаться даже фиговым листком «социальной справедливости».

У свободного рынка есть свои нравственные изъяны. Я могу понять, почему критики не считают нравственной рыночную экономику, в условиях которой молодые девицы могут зарабатывать баснословные деньги, виляя бедрами и щебеча простенькие песенки на телеэкране, а юноши сколачивают гигантские капиталы, в наркотическом трансе доводя до невозможного ритмы хип-хопа. Вполне законны и споры между сторонниками абсолютно свободного рынка и теми, кто считает, что важнейшие общественные услуги вроде здравоохранения и образования требуют определенного государственного надзора.

На мой взгляд, масштабы государственного соцобеспечения в Западной Европе чрезмерны, и это дает контрпродуктивный результат — сдерживает инновации и вознаграждает иждивенчество, разрывая моральную ткань общества, ослабляя ответственность личности, поощряя лень и зависимость людей от государства в том, чем они могут (и должны) обеспечивать себе самостоятельно. В рыночном обществе, где свобода стоит на первом месте, люди проявляют больше творчества и новаторства; в социальном государстве, где приоритет отдается равенству, предприимчивость, свойственная человеку, извращается. Чтобы добиться успеха, там надо уметь «пользоваться системой», а не производить самую качественную продукцию. Люди всячески избегают риска и уклоняются от личной ответственности. Хотя внешне такая система выглядит справедливой, на деле она поощряет посредственность, создает у человека ощущение, что «все ему должны», и подрезает крылья тем, кто хочет достичь успеха.

Сегодня свободный рынок подвергают критике экологи, утверждая, что он губит нашу планету. Однако страстные споры вокруг глобального потепления, нравственных последствий растраты природных ресурсов и загрязнения окружающей среды возникают лишь в тех странах, где существует политическая демократия. Более того, пока правительства спорят, носит ли изменение климата антропогенный характер, экономические агенты уже учитывают экологический фактор в своей производственной и инвестиционной политике. Они принимают меры по повышению энергоэффективности выпускаемых автомобилей и внедряют альтернативные источники энергии. Для некоторых категорий потребителей «зеленый» маркетинг — мощный аргумент. Корпорации и фирмы поступают подобным образом, поскольку они — рационально мыслящие экономические субъекты: более «экологичные» компании способны получить больше прибыли, чем те, что игнорируют моральные аспекты защиты окружающей среды.

Всегда ли богачей отличает алчность? В Америке многие из них действительно кичливы и безответственны. Но есть среди богатых и немало весьма активных филантропов, и именно благодаря некоторым американским мультимиллиардерам общественность сегодня в куда большей степени осознает необходимость борьбы с различными эпидемическими заболеваниями. И вероятнее всего искоренить, к примеру, малярию частным инвесторам удастся быстрее, чем государствам или ооновским бюрократам.

Кроме того, эти мужчины и женщины, которым повезло в жизни, гордятся своим вкладом в создание таких культурных активов, как библиотеки, концертные залы, музеи, а в последнее время и в борьбу за чистоту нашей планеты. Возможно, недюжинная активность частных филантропов, характерная для Америки, обусловлена характером ее налоговой системы, но и это само по себе небезынтересно: продуманная структура рынка позволяет эффективнее действовать ради общего блага, чем раздутая международная бюрократия, опирающаяся на правительства.

Для тех, кому нужно моральное совершенство и идеальное общество, рынок — не ответ. Однако опыт истории учит, что стремление к идеальному обществу — т.е. неспособность признать несовершенство человека — почти всегда заканчивалось утверждением той или иной формы теократии, авторитаризма или анархического насилия. Для тех же, кто готов работать с людьми, не лишенными недостатков, ради повышения уровня счастья индивидов, свободный рынок в сочетании с политической демократией — лучший инструмент.

Америка несовершенна, хаотична, порой безответственна и зачастую «не верит слезам» тех, кто слабее. Однако ее нравственные стандарты куда выше, чем у любых других великих держав, существовавших в истории.

Айян Хирси Али (Ayaan Hirsi Ali) родилась в Сомали, в 1992 году эмигрировала в Голландию, где с 2003 по 2006 год была депутатом национального парламента. В настоящее время работает научным сотрудником Американского института предпринимательства (American Enterprise Institute). Автор бестселлера «Отступница» (Infidel).

Закрыть

На собственном опыте могу свидетельствовать: если сегодня вы заговорите о свободном рынке в университетской аудитории, на вас обрушится шквал критики в адрес глобализации. Неприятие преподавателями и студентами расширения международных рынков связано в основном с альтруистическими чувствами, озабоченностью социальными и нравственными проблемами. Попросту говоря, они считают: у глобализации нет «человеческого лица». Я придерживаюсь противоположной точки зрения. Глобализация, на мой взгляд, ведет не только к созданию и преумножению богатства, но и дает результаты также в этической сфере и укрепляет нравственность тех, кто к глобализации причастен.

Многие критики считают, что глобализация мешает решению социальных и этических вопросов, таких как сокращение масштабов детского труда и нищеты в бедных странах, а также утверждению гендерного равенства и защите окружающей среды по всему миру. Тем не менее, когда я проанализировал эти и другие темы в своей книге «В защиту глобализации», выяснилось, что реальные результаты глобализационного процесса прямо противоположны тому, чего эти критики опасаются.

В частности, многие считали, что бедные крестьяне отреагируют на расширение экономических возможностей в результате глобализации тем, что заставят детей работать вместо посещения школы. В этом случае расширение свободного рынка действительно следовало бы считать негативным явлением. Но я установил, что на деле происходит обратное. Выяснилось, что во многих случаях увеличение доходов, обусловленное глобализацией — в частности, повышение заработков вьетнамских рисоводов, — позволяет родителям не забирать детей из школы. Они теперь могут обойтись без скудной прибавки к доходу семьи, которую дал бы детский труд.

Или возьмем гендерное равенство. В условиях глобализации международная конкуренция между предприятиями, производящими товары и услуги для внешних рынков, обострилась. Из-за этой конкуренции во многих развивающихся странах сократился зияющий разрыв между оплатой труда квалифицированных работников мужского и женского пола. Почему? Да потому, что фирмы, конкурирующие друг с другом на мировом рынке, очень скоро обнаруживают, что не могут себе позволить предубежденность против женщин. Из-за необходимости сокращать расходы и действовать эффективнее, они все больше переходят от использования более дорогостоящего мужского труда к женскому, что оборачивается повышением зарплаты женщин и снижением зарплаты мужчин. Глобализация пока не обеспечила полного гендерного равенства в оплате труда, но несомненно сократила разрыв между мужчинами и женщинами в этой сфере.

Существует также множество данных, что столь динамичный экономический рост в Индии и Китае — странах, где проблема бедности стоит крайне остро, — обеспечивается тем, что они извлекают преимущества из международной торговли и инвестиций, и в ходе этого процесса им удалось резко сократить масштабы нищеты. Им предстоит пройти еще долгий путь, но глобализация уже позволила обеим странам улучшить материальное положение сотен миллионов своих граждан. Некоторые критики отвергают стратегию борьбы с бедностью за счет экономического роста, называя ее консервативным подходом «по остаточному принципу». Им это напоминает картину пира в феодальном замке, когда толстые обжоры-дворяне поглощают целых жареных баранов, а слуги вместе с собаками питаются объедками с барского стола. На деле же поощрение экономического роста куда точнее характеризуется как активная стратегия «вытягивания из нищеты»: она дает беднякам доходный заработок и потому повышает их благосостояние.

Даже признавая, что в целом глобализация способствует достижению некоторых целей социального характера, часть ее противников тем не менее настаивает, что она все равно подрывает нравственность. Расширение свободного рынка, утверждают они, увеличивает «зону» погони за прибылью, которая делает людей жестокими эгоистами. Но эта версия не выглядит достоверной. Достаточно вспомнить о бюргерах-кальвинистах, описанных Саймоном Шамой (Simon Schama) в его книге по истории Нидерландов. Они сколотили состояния благодаря международной торговле, но продолжали оставаться альтруистами, демонстрируя, по удачному выражению ученого, «смущение от собственного богатства». Аналогичную склонность к самоограничению проявляют джайны из индийского штата Гуджарат — родины Махатмы Ганди. Деньги, которые они зарабатывали за счет коммерческой деятельности, были подчинены их религиозным ценностям, а не наоборот.

Что же касается влияния глобализации на нравственность, позвольте мне сослаться на одну весьма глубокую мысль Джона Стюарта Милля. В своих «Основах политической экономии» (1848) он отмечал: «Экономические преимущества коммерции уступают по значению тем ее последствиям, что носят интеллектуальный и моральный характер. При нынешнем низком уровне совершенства человечества трудно переоценить пользу от того, что она побуждает людей устанавливать связь с другими, непохожими на них, и с образом мысли и действий, отличным от того, к которому они привыкли... Нет ни одного народа, которому не нужно было бы одалживать у других не только отдельные ремесла и навыки, но и важные черты характера, каковых ему самому не хватает в должной мере... Можно без преувеличения сказать, что гигантский размах и быстрое развитие международной торговли, будучи главной гарантией мира во всем мире, составляет мощную и прочную основу для непрерывного прогресса идей, институтов и характера всего рода человеческого».

В сегодняшней глобальной экономике мы постоянно наблюдаем признаки феноменов, описанных Миллем. В 80-х годах, когда японские транснациональные корпорации активно расширяли свою деятельность, их менеджеры-мужчины, отправляясь руководить филиалами в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, брали с собой жен. Когда эти воспитанные в традиционном духе японки увидели, как относятся к женщинам на Западе, они начали усваивать идеи гендерного равенства и прав женщин и, вернувшись в Японию, стали проводниками социальных реформ. А в наши дни телевидение и интернет во многом способствуют тому, что наше общественное и нравственное сознание преодолевает местные рамки и национальные границы.

В свое время Адам Смит писал о «гуманном человеке в Европе», который «не сможет уснуть сегодня», если «завтра ему предстоит потерять мизинец», но «будет почивать сном праведника», узнав, что сто миллионов его братьев в Китае «стали жертвами внезапного землетрясения», потому что он «никогда не видел» этих людей. Для нашего поколения китайцы перестали быть «невидимыми», они уже не живут в самом последнем из концентрических кругов нашего сочувствия, как выражался Давид Юм. На прошлогоднее землетрясение в Китае, чьи трагические последствия мы немедленно увидели на телеэкране, остальной мир отреагировал не равнодушием, а сопереживанием и глубоким чувством нравственного долга помочь пострадавшим. Это был звездный час глобализации.

Джагдиш Бхагвати (Jagdish Bhagwati) — профессор права и экономики Колумбийского университета, старший научный сотрудник Совета по международным отношениям (Council on Foreign Relations), автор книги «В защиту глобализации» (In Defense of Globalization).

Закрыть

Ответ полностью зависит от того, какой рынок мы имеем в виду и что подразумеваем под словом «нравственность». Нынешний якобы «свободный» рынок точнее было бы назвать «рынком, связанным по рукам и ногам». Режим, действующий сегодня в финансовой и корпоративной сферах, весьма далек от трех классических критериев: идеальная структура, идеальная конкуренция, идеальная информативность.

В первом издании «Введения в экономику» (Economics: An Introductory Analysis) — учебника, который я прочел в 1948 году, на втором курсе Принстона, — нобелевский лауреат Пол Самюэльсон (Paul Samuelson) удачно сформулировал этот вопрос: «С идеальной конкуренцией возникает та самая проблема, о которой Джордж Бернард Шоу говорил применительно к христианству: „единственная беда с ним в том, что его никто никогда не пробовал“». Другой нобелевский лауреат — Джозеф Стиглиц — куда жестче судит свободный рынок после его недавних провалов. Этот ученый, в прошлом занимавший пост главного экономиста Всемирного банка, отмечает: за последние семь лет в корпоративных скандалах «оказались замешаны буквально все наши аудиторские компании, большинство наших крупных банков, многие из наших ПИФов и немалый процент наших крупных корпораций». Вот его вывод: «Рынок не дает эффективных результатов, не говоря уже о результатах, соответствующих принципу социальной справедливости».

Я бы сказал, что речь здесь идет скорее не о причине, а о следствии. «Девятый вал» нынешнего финансового кризиса вызван не столько основополагающими чертами рынка или человеческой природы, сколько сравнительно недавними структурными изменениями в характере наших финансовых и инвестиционных институтов. Чуть больше полувека тому назад мы жили в «обществе собственников»: тогда корпоративные ценные бумаги в основном принадлежали промышленным инвесторам. В этом обществе «невидимая рука» рынка, о которой еще в XVIII веке говорил Смит, оставалась важным фактором. В тогдашней системе преобладающую роль играли индивидуальные инвесторы, которые, исходя в своих действиях из личных интересов, не только объективно способствовали благу общества, но и демонстрировали достойные черты характера: благоразумие, инициативу и опору на собственные силы.

Но в последние десятилетия мы превратились в «общество уполномоченных»: нашими гигантскими деловыми предприятиями управляют корпоративные менеджеры, не имеющие в них существенной доли собственности. Можно назвать это «менеджерским капитализмом». Аналогичным образом, у подавляющего большинства индивидуальных инвесторов сегодня есть свои уполномоченные — финансовые посредники, обладающие большинством голосов в корпоративной Америке. В начале 1950-х 92% американских ценных бумаг принадлежали физическим лицам, а институтам — лишь 8%. Сегодня же лишь 25% акций принадлежат индивидам напрямую, а 75% — институтам (в основном пенсионным фондам и ПИФам). Но эти новые посредники ведут себя не так, как следует действовать доверенным лицам. Слишком часто корпорации, менеджеры пенсионных фондов и ПИФов ставят на первое место собственные финансовые интересы, а не интересы клиентов, которых они обязаны представлять — тех самых 100 миллионов семей, что являются владельцами наших паевых инвестиционных фондов и бенефициарами пенсионных планов. Вряд ли этому стоит удивляться. Еще Адам Смит мудро заметил: «Те, кому доверены деньги других людей, редко следят за ними с той же ревностной бдительностью... что и за своими собственными... Слишком легко они дают себе послабление... и неизменно поддаются небрежению и расточительству».

Более того, вся рыночная система подверглась «порче» — ведь наши новые уполномоченные-институты, судя по всему, не только игнорируют интересы своих клиентов, но и забыли о собственных инвестиционных принципах. В конце XX века акцент в институциональной инвестиционной стратегии сместился с благоразумных долгосрочных капиталовложений в сторону рискованных краткосрочных спекуляций. Когда долгосрочные владельцы акций превращаются в краткосрочных, а текущие котировки акций становятся важнее, чем стоимость самой корпорации, первой жертвой становится разумное корпоративное управление. Важнейшая из задач директора корпорации — гарантировать, что подчиненные ему менеджеры создают добавленную стоимость для акционеров, но наших новых уполномоченных/инвесторов это мало волнует.

Что же касается нравственности, то это абсолютная величина. Человек либо обладает ею, либо нет. Таким образом, если в нашем обществе сегодня происходит разрушение моральных ценностей (а на мой взгляд это так), речь идет лишь о том, что тех из нас, кто проявляет достойные моральные качества, становится меньше, чем тех, кто их не проявляет. Внес ли свой вклад в этот процесс переход от свободного к «связанному» рынку? Несомненно. У наших капитанов большого бизнеса и финансов произошла девальвация нравственных ценностей. Не так уж много десятилетий назад превалировал принцип: «Есть вещи, которых делать нельзя ни при каких обстоятельствах». Назовем это «нравственным максимализмом». Сегодня же общепринятое правило можно сформулировать так: «Если все это делают, то можно и мне». Подобное положение вещей можно охарактеризовать только как «нравственный релятивизм».

Это развитие событий позволяет объяснить некоторые из недавних аберраций свободного рынка. Мы видим попытки установить административный контроль над ценами на товары и услуги, которыми мы торгуем, безумный рост заработков корпоративных менеджеров (30 лет назад средняя зарплата гендиректора компании превышала зарплату рабочего в 40 раз, а сегодня — где-то в 500), манипуляции с финансовой отчетностью фирм ради создания иллюзии устойчивого роста доходов, выплату баснословных сумм лоббистам за «корректировку» законов в пользу богатых и влиятельных, чрезмерно рискованные операции и внедрение дорогостоящих финансовых инноваций нашей банковской системой.

Тем не менее теперь, когда на наши головы обрушился финансовый кризис, его бремя легло в основном не на безответственное меньшинство, из-за которого он разразился, а на большинство, которое, заглушив в себе голос бережливости и благоразумия, позволило вовлечь себя в финансовые авантюры — а именно на тех, кто вкладывал деньги в переоцененные облигации с ипотечным покрытием и набрал кредитов (теперь их массами выселяют из собственных домов). «Связанный по рукам и ногам» капитализм действительно разлагает нашу нравственность — за счет приватизации выгод от рыночной системы и социализации связанных с ним рисков (в виде федеральной финансовой помощи корпорациям). И то и другое представляет собой предательство принципов свободного рынка. Поэтому нашему обществу следует требовать «освобождения» рыночной системы, что позволит укрепить и моральные ценности.

Джон Богл (John C. Bogle) — основатель и бывший гендиректор компании Vanguard и президент Центра Богла по исследованию финансовых рынков (Bogle Financial Markets Research Center).

Закрыть

В вопросах нравственности свободный рынок действует как «усилитель». Предоставляя в наше распоряжение больше богатств и ресурсов, он усиливает и акцентирует любые черты характера, которыми мы уже обладаем. Общий результат при этом как правило позитивен. Большинство людей хочет хорошей жизни для себя самих, для своих родных и друзей, и подобные желания составляют один из элементов нравственности. Рынок же позволяет гигантскому числу людей из всех слоев общества стремиться к этим общечеловеческим целям и добиваться их.

Другие свойства свободного рынка также укрепляют лучшие стороны человеческой природы и сдерживают наши деструктивные инстинкты. К примеру, лучше всего удается заработать деньги тем, кто легко налаживает сотрудничество с другими людьми. Им проще работать с коллегами, они быстрее устанавливают контакт с клиентами и искуснее представляют бизнес-планы венчурным инвесторам. Чем больше выгоды мы получаем от такого взаимодействия, тем сильнее наши черты характера развиваются в направлении сотрудничества.

В личном плане свободный рынок также позволяет людям реализовать самые различные добрые намерения. В частности благодаря рынку творческие люди получают возможность оказывать неоценимые услуги целым поколениям своих ближних — изобретая новые лекарства, разрабатывая механизмы, облегчающие труд, находя более дешевые и эффективные способы снабжать мир продовольствием. Возможность разбогатеть зачастую служит стимулом для таких изобретательных людей; впрочем, первостепенную роль здесь также играет честолюбие. Однако эти мотивы нельзя расценивать как нечто аморальное. Рынки позволяют поставить наше стремление к богатству и личные амбиции на службу нашим же альтруистическим импульсам. Они побуждают нас делать благо, преуспевая лично. И конечно они создают предпосылки для того, чтобы люди могли жертвовать свои деньги и время на филантропические цели.

В международном плане нравственные преимущества рынка также очевидны. Возьмем вопрос об иммиграции. По всему миру люди часто стремятся покинуть страны, где созданы неблагоприятные условия для рынка, и перебраться туда, где он существует, — причем деньги здесь не единственная причина. Людей также привлекает возможность существовать в рамках системы, обеспечивающей более высокое качество жизни, и особенно шанс избавиться от морально разлагающего кумовства, свойственного многим другим экономическим моделям. Каждый год правозащитная организация Transparency International составляет рейтинг стран мира по уровню коррупции. В прошлом году наиболее коррумпированными оказались Ирак, Мьянма и Сомали. Наименьший уровень коррупции был выявлен в Дании, Финляндии и Новой Зеландии — во всех этих трех государствах существует динамичная рыночная экономика.

Значит ли это, что отсутствием коррупции они обязаны рынку? Нет, но очевидно, что формирование рыночной экономики и снижение уровня коррупции являются элементами общего и последовательного движения по пути прогресса. Одна из важнейших функций рынка состоит в создании консенсуса относительно определенных моральных постулатов: нерушимости соглашений, честности при осуществлении трансакций, ответственности экономических акторов за нарушенные обещания. Позитивные последствия всех этих постулатов выходят далеко за рамки коммерции — это очевидно каждому, кто изучает современную рыночную экономику.

Несомненно, здесь следует сделать и некоторые оговорки. Не все рынки «свободны», т.е. защищены от агрессии и мошенничества эффективными законами. Кроме того, для функционирования свободного рынка необходим определенный базовый уровень доверия между людьми и закрепленное в культуре общее понимание правил рыночной деятельности. Этим критериям не соответствуют, как я их называю, «искаженные» рынки. Там злонамеренным людям, например, рэкетирам и мафии, позволено безнаказанно совершать преступления, а нечистым на руку бизнесменам — торговать краденой или дефектной продукцией, а также (если вспомнить о газетных заголовках последних лет) «впаривать» людям ипотечные кредиты на нереально «благоприятных» условиях.

Не стоит обманываться и мыслью о том, что личные интересы в широком их понимании, реализации которых способствует рынок, непременно благородны. Реализация интересов вашей семьи, друзей, соседей несомненно имеет позитивный нравственный аспект, но порой сопряжена также с завистью, жадностью, самообманом и массой других человеческих пороков. Способствуя расширению любой общественной активности, рынок создает простор и для этих негативных сторон нашей природы.

Многие из нас — тех, кто наблюдает за экономическими процессами, — особенно журналисты и ученые, слишком часто сосредоточивают внимание именно на подобных негативных примерах. Очевидно, однако, что в нашу эпоху — эпоху длительного экономического роста и развития положительные черты рынка намного перевешивают отрицательные. Это верно не только в связи с практическими и материальными выгодами преумножения богатств, но и его благотворным воздействием на нравственность людей.

Тайлер Коуэн (Tyler Cowen) — профессор экономики и директор Центра Mercatus при Университете имени Джорджа Мейсона (George Mason University).

Закрыть

Свободный рынок разрушает некоторые аспекты нравственности и укрепляет другие. Положителен ли общий результат? Это зависит от того, что вы понимаете под правильным образом жизни. Важно и то, считаете ли вы, что другие экономические системы способны на большее. Итак, на вопрос можно ответить только после сравнения реальных альтернатив и на основе понимания того, каким образом различные системы способствуют формированию различных типов человеческого характера.

При этом в данном случае нельзя мыслить категориями идеальных моделей. В последнее время появилась тенденция считать, что рынки возникают спонтанно — как только государство перестает вмешиваться в экономику. Однако свободный рынок — это не только отсутствие государственного вмешательства. Их функционирование зависит от законодательства, определяющего, какими продуктами и услугами можно торговать в качестве товаров, а какими нет. Скажем, в современной рыночной экономике запрещено использование рабского труда, а также шантаж и распространение детской порнографии. Свободный рынок всегда сопряжен с некоторыми моральными ограничениями такого рода, за соблюдением которых надзирает государство. В общем же плане свободный рынок основывается на правах собственности, которые также обеспечиваются — а часто и создаются — государством.

Свободный рынок в том виде, как он существовал в Англии в середине викторианской эпохи, возник не потому, что государство самоустранилось от вмешательства в экономику, а потому, что государственная власть использовалась для приватизации земель, прежде находившихся в той или иной форме коллективной собственности, а то и вообще никому не принадлежавших. Принцип laissez-faire, действовавший в английской экономике XIX века, утвердился благодаря законам об огораживании. Принятие этих законов парламентом начиная со второй половины XVIII века привело к вытеснению мелких землевладельцев из аграрного сектора и появлению класса промышленных рабочих, ставшего главным трудовым ресурсом свободного рынка. Однако в процессе демократизации — расширения избирательных прав в конце XIX — начале XX века — эти рабочие начали требовать регулирования экономической деятельности. Конечным итогом этого стало возникновение управляемой рыночной экономики, существующей сегодня в Британии и ряде других стран.

Экскурс в историю полезен, поскольку он позволяет нам понять, что экономические системы — это своего рода «живые организмы». В реальной жизни свободный рынок редко напоминает теоретические модели, разработанные экономистами. Он подвержен взлетам и образованию «мыльных пузырей», кризисам и спадам. «Саморегулирующийся» рынок существует только в учебниках по экономике. В этом контексте связь между экономикой и этикой прослеживается четче. Черты характера, за которые свободный рынок «вознаграждает» больше всего — это предприимчивость и смелость, готовность к спекуляции и рискам, способность создавать новые возможности или ухватиться за них. Стоит вспомнить, что консервативные моралисты относятся к этим качествам без особого восторга. Благоразумие, бережливость, способность терпеливо придерживаться общепринятого образа жизни — черты характера, возможно и достойные восхищения, но в условиях свободного рынка они редко позволяют преуспеть.

Более того, в периоды высокой волатильности рынков эти консервативные ценности вполне могут довести человека до разорения. В условиях рыночной экономики выжить и процветать помогают действия, сопряженные с риском — такие как переквалификация, миграция, смена рода занятий. Однако эта готовность рисковать не всегда сочетается с традиционными ценностями, акцентирующими постоянство во всех отношениях.

Адам Смит — один из первых теоретиков рыночной экономики — ясно видел и недостатки «коммерциализованного» общества. Он опасался, что формирующийся рынок, сгоняя рабочих в города, лишит их «корней» — связи с устойчивыми сообществами. Он предвидел, что подрывная динамика рынка не ограничится пределами экономики. Свободный рынок требует от людей высокой мобильности и готовности прекращать отношения, больше не приносящие прибыли. А общество, чьи члены постоянно находятся в движении, вряд ли способно сохранить стабильность семьи и высокий уровень законопослушания.

В конечном итоге ответ на заданный вопрос зависит от того, что подразумевать под «правильным образом жизни». То, что приверженец традиционной морали сочтет подрывом семейных отношений, либерал охарактеризует как реализацию самостоятельности личности. Для либерала важнейшим ингредиентом правильного образа жизни является свобода выбора, а консерватор большее значение придает сохранению ценных общественных институтов. В том, что касается современного западного общества, я стою скорее на либеральных позициях. Но самое важное здесь не то, какой из этих точек зрения вы придерживаетесь. Скорее речь идет вот о чем: за некоторые элементы нравственности свободный рынок вознаграждает, но другие он разрушает. Предоставляя личности свободу выбора, он одновременно разрушает некоторые традиционные добродетели. Что ж, нельзя иметь все сразу.

Тот факт, что свободный рынок несет с собой моральные риски, не означает, что другие экономические системы в этом смысле чем-то его превосходят. Плановая экономика разлагает нравственность куда больше и при этом не дает таких же преимуществ с точки зрения производительности труда и эффективности. Административно-командная система в странах бывшего советского блока функционировала только потому — если ее вообще можно назвать работоспособной, — что параллельно с нею существовал «черный» и «серый» рынки. Коррупция была повсеместной.

Согласно марксистскому учению, анархию рынка, замешенную на алчности, следовало заменить плановым хозяйством на альтруистических началах. Но реальная жизнь советского общества скорее напоминала чудовищную карикатуру на «дикий капитализм» — это была хаотичная, неэффективная среда, в которой каждый тратил все силы, чтобы остаться на плаву. Бал правил принцип «Homo homini lupus est» («Человек человеку волк»), а альтруизм был исключением. В этих условиях наибольшего успеха добивались люди с максимально развитым умением выживать и минимумом моральных принципов.

Экономической системы, которая способствовала бы совершенствованию всех аспектов нравственности, не существует. Все они в той или иной степени основываются на сомнительных в нравственном плане мотивах. Жадность и зависть, конечно, — пороки, но одновременно они стимулируют экономическую активность. «Хорошей» любую экономическую систему можно назвать в той степени, в которой она ставит несовершенство человека на службу благу людей. Выбирать следует не между абстрактными моделями — например, свободным рынком и плановым хозяйством. В реальной истории ни одна из них никогда не существовала в том виде, в котором ее представляют себе сторонники. Нет, подлинный выбор связан с различными сочетаниями рынка и регулирования, где эффекты обоих компонентов никогда не будут полностью позитивными. Разумного сочетания между ними не достичь с помощью моделей идеальной экономики. В различных исторических контекстах и сами эти сочетания будут различны. Одно, однако, очевидно: современная рыночная экономика по определению сопровождается определенным подрывом нравственности.

Джон Грей (John Gray) — почетный профессор Лондонской школы экономики.

Закрыть

За последние несколько столетий мир не раз убеждался, что активный свободный рынок подстегивает материальный и социальный прогресс и одновременно укрепляет нравственность. И напротив, люди, жившие при системе, игравшей в современную эпоху роль главного конкурента свободного рынка, — идеологизированном государственном социализме с плановым хозяйством — страдали от экономической стагнации, подавления гражданского общества и разрушения моральных ценностей. В последние десятилетия, когда командная экономика рухнула под бременем собственных противоречий, этот утопический эксперимент завершился полным провалом. Граждане, долгие годы жившие в условиях экономического, нравственного и политического кошмара, были рады избавлению от этой модели.

Конечно, рыночная экономика несовершенна. Однако ее изъяны связаны скорее с действиями и мотивацией людей, участвующих в деятельности рынка, а не самим характером этой системы. Опыт учит нас, что свободный рынок тесно связан со свободным обществом, а в таком обществе у людей есть больше возможностей совместными действиями улучшить свою жизнь. Демократическое устройство позволяет им придать своей социально-политической системе больше справедливости. В целом подобная деятельность скорее укрепляет, а не подрывает нравственность.

На основе сравнительно-исторического анализа мы определяем рынок как всеобъемлющую социально-экономическую систему, охватывающую хозяйственные институты, общественные отношения и культуру. Но когда мы анализируем связь между рынком и нравственностью, есть смысл использовать более узкое определение рынка как набора правил, обеспечивающих координацию экономической деятельности.

Что в нашем анализе должно быть первично — рынок или мораль? Следует признать, что нравственная оценка конкретных действий в социально-экономической сфере отличается от нравственной оценки рынка как совокупности правил. Поведение экономических агентов определяется ценностями и деловой этикой. Если их деятельность приводит к неблагоприятным или непредвиденным последствиям, причину надо искать не столько в самих правилах рынка, сколько в социальных институтах, в рамках которых рынок функционирует.

В ходе дискуссий о «морализации рынка» — смягчении некоторых последствий роста и распространения рыночной экономики в мировом масштабе — основное внимание лучше всего сосредоточить на социально-культурных приоритетах экономических агентов.

Прежде чем изменить правила рынка и добиться более достойного поведения его участников, государства, международные организации, гражданские группы и общественные движения должны способствовать формированию новых ценностей и нравственных принципов. В основе любой экономической деятельности лежат социальные и культурные условия. И в Китае X века, и в Европе XXI века потребление и производство функционируют в соответствии с преобладающими нравственными ценностями. Кроме того, в любые исторические периоды нравственность была связана с религиозными верованиями. К примеру, считается, что религиозные люди в Восточной Азии ведут дела честно. И напротив, в современном Китае, где религия одно время была под запретом и до сих пор жестко контролируется государством, утверждение рыночной экономики не сопровождалось формированием достойной деловой этики.

На нравственность влияют и другие факторы. Экономическая и культурная глобализация последних десятилетий познакомила развивающиеся страны не только с новыми экономическими институтами, но также с западными нормами и ценностями, которые и сами постоянно меняются. Последними тенденциями стал акцент на экологичности потребительских товаров и внедрение международных стандартов условий труда; пример тому — принятый десять лет назад стандарт «Социальная ответственность 8000» (SA 8000). И то и другое — важные свидетельства изменения нравов, но последняя тенденция особенно влияет на такие страны как Китай, ведь там она привела к улучшению условий труда на многих предприятиях, где прежде существовала «потогонная» система.

В странах с переходной экономикой сегодня происходит резкое изменение моральных ценностей: их некогда изолированное от остального мира плановое хозяйство преобразуется в рыночную систему. В Европе интеграция государств бывшего советского блока в рыночную торговую систему Континента, судя по всему, не повлекла за собой особых негативных последствий в плане нравственности. Однако в Китае невооруженным глазом видно падение моральных устоев и деловой этики. Политическое влияние и государственные должности стали предметом купли-продажи, за взятку можно избежать уголовного преследования, работодатели, использующие детский труд, часто не несут за это наказание, а торговля кровью и человеческими органами стала распространенной практикой.

Все перечисленное в КНР считается преступлением, но государство закрывает глаза на подобную деятельность. Очевидно, стране еще далеко до верховенства закона. Неправительственные организации пытаются бороться с этими тревожными явлениями, однако их деятельность строго контролируется властями: у каждой НПО есть «куратор» — какая-либо государственная структура. Вместо решительных мер по пресечению этой формально «незаконной» деятельности государство предпринимает массу усилий для контроля над обнародованием в СМИ и интернете «негативных новостей, наносящих ущерб имиджу режима».

Кто же виноват в том, что развитие в Китае приобрело «аморальный» характер — сам свободный рынок или провалы государства и его замкнутой правящей элиты? В любой рыночной системе важнейшую роль играют люди, устанавливающие правила игры и ведающие их соблюдением. В особенности это относится к КНР, где государственные и партийные чиновники принимают законы и надзирают за экономической деятельностью, но при этом заботятся о собственных барышах. Именно их терпимость к аморальным действиям, а не утверждение свободного рынка, переворачивает с ног на голову нравственные устои китайского общества.

На мой взгляд, опыт развития Китая в последние десятилетия может дать нам три важных урока. Во-первых, несмотря на все восторги международной прессы, влияние китайского государства на рыночную экономику нельзя расценивать как безоговорочно позитивное. Во-вторых, для устойчивости и прочности рынка необходима политическая демократия. И, наконец, в-третьих, нравственное развитие для Китая — задача не менее важная, чем развитие экономическое.

Цинлянь Хэ (Qinglian He) — китайский экономист, бывший редактор Shenzhen Legal Daily.

Закрыть

Критики справедливо отмечают, что свободный рынок подрывает традиционные, локальные системы, на основе которых люди поддерживают нравственные устои и передают их последующим поколениям. Вспомним, как это происходит с детьми. Основы морали они усваивают в семье — от людей, с которыми у них существует наиболее прочная эмоциональная связь. Любовь привязывает детей к моральным принципам и пробуждает у них важнейшие нравственные чувства, такие как сопереживание и ощущение вины. В доиндустриальном обществе эти моральные нормы закреплялись еще и принадлежностью к племени или деревенской общине, а также религиозными институтами и народными сказаниями. В период формирования личности ребенок окружен своего рода «заговором» нравственных наставников, преподающих уроки правильного поведения словом и (не всегда) делом.

Рыночная экономика сильно ослабляет влияние этого «культурного заговора» тремя путями. Во-первых, она внедряет новшества, бросающие вызов традиционным культурным обычаям и нравственным истинам. Во-вторых она пробуждает у людей индивидуальные желания таким образом, что они могут легко привести к ослаблению самодисциплины и моральных обязательств, на которые опирается само функционирование свободного рынка. (Социологу Дэниелу Беллу [Daniel Bell] принадлежит знаменитое наблюдение: в конечном итоге рынок порой пожирает собственную нравственную инфраструктуру.) Наконец, в-третьих, с развитием рыночной экономики к ребенку, еще не готовому к жизни в обществе, все чаще начинают относиться как к самостоятельному «взрослому» агенту, а не как к незрелому «малышу». В результате из послушного ученика, усваивающего моральные нормы, он часто превращается в скептически настроенного, а то и сопротивляющегося «ровню».

Два изделия, изобретенных в XX веке и больше всего изменивших нашу жизнь, — автомобиль и телевизор — могут служить отличным примером того, как рынок способен разрушать нравственный консенсус и менять личные привязанности. Чрезвычайно усилив свободу передвижения, появление машин ослабило влияние местных сообществ и их моральных норм. А поскольку отцы семейств, приобретя автомобиль, получили возможность работать на большом расстоянии от дома, ускорился и процесс размежевания труда и семейной жизни. Именно развитие рыночной экономики обернулось «разделом сфер влияния», в результате которого мать встала у руля в семье, а отец работал далеко от дома.

Появление автомобиля также привело к «рассеиванию» большой семьи (дядя и тетя живут в Калифорнии, дедушка с бабушкой — во Флориде), чье влияние прежде способствовало нравственному воспитанию ребенка. Оно резко усилило «анонимный» аспект жизни, в результате чего людям стало проще избавиться от чувства стыда и неловкости за нарушение нравственных норм, а подростки могли укрыться от осуждающих взглядов взрослых. В начале XX века судья по делам несовершеннолетних, отмечая, что молодежь нашла новому транспортному средству весьма неожиданное применение, назвал «самобеглую коляску» борделем на колесах.

Воздействие телевидения — и особенно телерекламы — на культуру вызывает еще больше тревоги, чем последствия появления автомобиля. До изобретения «говорящего ящика» нравственное воспитание в семье происходило без вторжения коммерции. Семейная жизнь была, по выражению социолога Кристофера Лэша (Christopher Lasch), «убежищем от бездушности мира». Конечно, и до какого-нибудь Ривер-Сити добирались коммивояжеры, но им приходилось стучаться в каждую дверь и пытаться всучить свой товар бдительному стражу семейного очага — как правило матери семейства. Телевизор позволил торговцам отодвинуть родителей в сторону и «обосноваться» прямо в гостиной рядом с ребенком, маня его соблазнами, перед которыми тот не может устоять. В общем же плане телевидение, чтобы привлечь зрителей — и старых и малых — принялось будоражить их воображение выдуманными историями о мести, насилии, сексуальной распущенности и баснословной роскоши.

Конечно, сегодня роль главного проповедника гедонизма, меркантильности и анархического эгоизма у телевидения оспаривает интернет. Если на телевидении имелись цензоры, пусть неуклюже, но все-таки выражавшие в своих мнениях культурный консенсус относительно идей, которые можно озвучивать публично, то Всемирная паутина никаких рамок не знает. Более того, подобно тому, как автомобиль дал провинциалам неизвестное прежде ощущение анонимности, интернет позволяет детям избавиться от ограничений своего возраста. Ничто так наглядно не символизирует способность рынка превратить ребенка в «псевдовзрослого», подрывать авторитет родителей и поощрять бесстыдную анонимность, как действия тринадцатилетней девочки, назначающей сорокалетнему мужчине свидание в интернетовском чате, в то время как мать с отцом уверены, что она делает уроки.

Впрочем, не все так уж беспросветно. Хотя рынок подрывает влияние общественных норм и взваливает все бремя нравственного воспитания на плечи родителей, одновременно пичкая детей компьютерными играми вроде «Автоугонщика» (Grand Theft Auto) и подробностями «красивой жизни» Пэрис Хилтон, мы еще не превратились в Гоморру. В США показатели морального «нездоровья» молодого поколения, такие как уровень насилия, сексуальных связей и «бунтарства» против взрослых, за последние десятилетия снизились; и это несмотря на то, что электронные СМИ многократно усилили влияние рынка.

С чем это связано? Одна из причин заключается в том, что родители из среднего класса отреагировали на сладкоголосые песни «рыночных сирен» усилением бдительности. За это над ними порой посмеиваются, и не без оснований. Но чрезмерная опека — вполне понятная реакция на разлад, внесенный в традиционные семейные отношения инновационной деятельностью свободного рынка. Более того, она свидетельствует об устойчивости (по крайней мере применительно к среднему классу) института буржуазной семьи, эволюционирующего вместе с капитализмом. В городах, где матери работают, родственники живут далеко, а кругом полно незнакомцев и машин, родители следят за детьми с помощью мобильных телефонов, групп продленного дня, учителей, тренеров и, увы, интернетовских «шпионских программ» или даже датчиков GPS.

Необходимо также признать, что моральное здоровье детей укрепляется и за счет того, что свободный рынок поощряет самодисциплину. Молодые люди понимают: чтобы добиться успеха в условиях современной «экономики знаний», необходимо хорошо учиться в школе. Несмотря на все соблазны общества потребления, дети из среднего класса и честолюбивые юные иммигранты растут с сознанием, что образование необходимо для повышения социального статуса, а конкуренция в «экономике знаний» весьма остра. В прежние времена дети, усвоившие протестантскую этику, помогали родителям по хозяйству и старались хорошо себя вести. Нынешние юнцы хотят учиться в школах с программой повышенной интенсивности и таскают рюкзаки, полные учебников.

Значит ли это, что критики рынка ошибаются? Не совсем. Тот факт, что свободный рынок возводит на пьедестал гедонизм и самостоятельность, оказывает вполне предсказуемое влияние на людей с небольшим культурным багажом — бедняков, а в последнее время и рабочий класс. Для малообеспеченных слоев населения наступление рыночной экономики на такие нравственные нормы, как самоограничение и верность в личных отношениях, оборачивается подрывом как расширенной, так и нуклеарной семьи. Во многих таких сообществах разводы и рождение детей вне брака становятся нормой. В рамках развитой рыночной экономики нравственное воспитание следующих поколений — задача непростая даже в самых лучших условиях. А для матерей-одиночек, живущих в бедных районах, где школьное образование отличается низким качеством, а ответственных мужчин днем с огнем не найти, она становится почти невыполнимой.

Кей С. Хаймовиц (Kay S. Hymowitz) — научный сотрудник Манхэттенского института и обозреватель City Journal.

Закрыть

Свободный рынок — средоточие конкуренции, способной вытащить на свет божий самые низкие черты человеческой природы. Конкуренция не знает пощады, и когда на карту поставлено выживание, для морали места не остается. Однако, перефразируя Черчилля, можно сказать: при всех своих изъянах свободный рынок все же превосходит любые другие экономические системы, известные в истории.

На первый взгляд кажется очевидным, что система, основанная исключительно на эгоистических интересах, должна подталкивать людей к аморальным поступкам. Минутная пауза для помощи ближнему в борьбе за успех — победу над конкурентами, богатство, новый большой дом — и вас опередят не столь щепетильные соперники. Где на подлинно свободном рынке найдется место для заботы о благе других людей?

Но, несмотря на кажущуюся беспощадность необузданных рыночных сил, существуют две причины, по которым они могут способствовать общественному благу — примерно так же, как дарвиновские объективные законы порождают наиболее приспособленные формы жизни. Во-первых, если нравственность высоко оценивается обществом, сами личные интересы подталкивают людей к высокоморальным поступкам. Казалось бы, зачем компании жертвовать часть прибыли на благотворительность, если с помощью этих денег она может повысить свою конкурентоспособность? Но мы знаем, что подобные пожертвования улучшают имидж фирмы, а значит, и ее позиции в конкурентной борьбе. В условиях свободного рынка репутация зависит от общественного мнения, и она может стать источником материальной выгоды.

Во-вторых, если общество (или по крайней мере большинство его членов) достигает состояния относительного благополучия, когда простое выживание уже гарантировано, люди могут позволить себе такую роскошь, как нравственные поступки. Никто не лишит своего ребенка последнего куска хлеба, чтобы отдать его другому. Нам всем свойственны нравственные импульсы, но они отходят на второй план по сравнению с главной задачей — обеспечить собственное благосостояние. Когда же оно достигнуто, можно заняться и благотворительностью.

Конечно из обоих этих правил существуют исключения, но они лишь подтверждают аргументы в пользу свободного рынка. В отсутствие реальной конкуренции нравственные поступки не приносят коммерческой выгоды. Это со всей наглядностью демонстрирует хищничество поддерживаемой государством олигархии, что правит сегодня Россией. Господствующей клике просто безразлично, что о ней думают.

Богатые природными ресурсами государства вроде Саудовской Аравии и (увы, во все большей степени) России способны обеспечивать себе баснословные доходы, несмотря на командный характер экономической системы и всепроникающую коррупцию. Однако эти излишки, за которые не нужно отчитываться — перед работниками, акционерами, потребителями (и, стоит добавить, избирателями), — порождают любые формы злоупотреблений. Почти все страны, извлекающие выгоду из нынешних рекордных цен на энергоносители, используют эти незаслуженные барыши для подавления инакомыслия и сохранения у власти самых репрессивных в мире режимов.

Люди, дорожащие добрым отношением соседей, стараются совершать нравственные поступки. То же самое можно сказать о компаниях, чей успех зависит от лояльности сотрудников, благожелательности потребителей и поддержки инвесторов (хотя, будем честны, они ведут себя нравственно ровно в той мере, насколько это необходимо). Наконец, аналогичным образом действуют правительства, которым необходима поддержка и налоговые платежи граждан. Таким образом, хотя неуклонная реализация личных интересов разлагает, свободный рынок несомненно создает стимулы для нравственных поступков. В рамках других систем подобных конкретных стимулов не возникает.

В XIX веке утописты были убеждены в неизбежном пришествии всемирного социалистического рая. Глядя на жестокие эксцессы Промышленной революции, особенно в Великобритании и США, они представляли себе будущее, в котором борьбу за выживание заменит гармония, а жестокую конкуренцию — бескорыстное сотрудничество. Это была вполне понятная реакция совестливых людей на страдания, которые приносили необузданные рыночные силы в тот период, когда порождаемые ими «избыточные» богатства еще не достигли критической массы. (Сегодня можно точно так же утверждать: поскольку миллиарды людей по всему миру живут в нищете, полагаться на свободный рынок как инструмент роста благосостояния нельзя.) Эти мыслители были уверены: есть лучший путь к более нравственному обществу.

Однако социалистическая мечта лишь отчасти была следствием недовольства капиталистическим настоящим. Другой ее основой стала вера в нравственность самой человеческой природы. Идеалисты считали, что при наличии соответствующих возможностей и образования человек готов будет пожертвовать текущими личными интересами ради общего блага. А это в свою очередь рано или поздно создаст изобилие для всех, и масштабным страданиям людей придет конец.

Возможно в мире, где человек стремился бы к гармонии и умиротворенности, а не соперничеству и успеху, страданий было бы меньше. Но такого мира не существует. Все мы — порождение нашей вековечной борьбы за выживание. И закрывать глаза на эти наши инстинкты крайне рискованно. Если рынок не свободен, он должен кем-то контролироваться — каким-то человеком или группой людей. Столкнувшись с естественным человеческим желанием добиваться большего, просвещенное стремление к равенству быстро оборачивается равенством по принуждению. Спонтанные стимулы к нравственным поступкам заменяются приказами и угрозой наказания. На место пряника приходит кнут.

Я сам прожил полжизни при таком режиме — советском. В СССР стремления любого человека подавлялись или направлялись в русло некоей великой общенациональной цели. Однако без добровольного участия граждан нравственность нельзя навязать сверху и предписать указом, не уничтожив при этом саму свободу воли. В результате Советский Союз — как и другие коммунистические государства — очень скоро скатился к тоталитаризму и террору.

Альтернатива этому — не анархия: без верховенства закона, защиты меньшинств в политике, религии и бизнесе в обществе не может быть нормальной жизни. Поэтому иной путь связан с системой, где свобода личности сочетается со стимулами к нравственному поведению. Рыночная экономика, наряду с демократией, которая представляет собой «свободный рынок» идей, — это максимальное на сегодняшний день приближение к такой системе.

Итак, свободный рынок действительно может способствовать подрыву нравственности. Хотеть все большего — одно из свойств человеческой природы, и рынок высвобождает эти импульсы, не обеспечивая особой защиты для тех, кому не удалось преуспеть. Но попытки обуздать эти потребности и желания оборачиваются еще большим злом. Все необходимые доказательства вы найдете в истории России последних ста лет — царского, советского, а теперь и путинского олигархического режима.

Гарри Каспаров — бывший чемпион мира по шахматам, а ныне лидер демократической коалиции «Другая Россия». Автор книги о принятии решений «Шахматы как модель жизни» (How Life Imitates Chess). Каспаров часто выступает перед представителями деловых кругов в разных странах.

Закрыть

Очевидно, что яростное соперничество интересов и страстей, безумная власть денег и материализм как мерило всех вещей — одним словом, рынок, освобожденный от любых правил и управляемый лишь алчностью самых влиятельных, — необратимо разлагает наши души. Именно так считал под конец жизни великий Александр Солженицын.

Такой же точки зрения придерживалась в 1930-х группа французских философов, так называемых нонконформистов; в ее состав входил, в частности, Шарль Пеги (Charles Péguy). Они считали товарообмен источником обезличивания людей. Аналогичный тезис озвучивали многие христианские (и просто духовные) мыслители, считавшие, что царство «свободного рынка» ведет к гибели нравственных ценностей, означает конец веры и стремления людей к абсолютному.

Но об аморальности свободного рынка — и это не может не настораживать — часто говорили и фашисты: это стало одной из причин, по которым им удалось увлечь за собой массы. «Долой материализм! — провозглашали они. — Покончим с разрушительным индивидуализмом и отчуждением. Фашизм противопоставляет всему этому добрую, безопасную, органичную и естественную общность!» Одним словом, фашисты в любую эпоху подвергали анафеме «принцип всеобщего эквивалента» для человеческих ценностей (еще одно определение «рынка»).

Каков же вывод? Проблема оказалась сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Мы не можем — и не должны — провозглашать, что рынок просто разрушает, и только разрушает моральные ценности, как будто это абсолютная истина. Этот казалось бы очевидный и логичный тезис необходимо сопровождать тремя оговорками. Во-первых, если рынок развращает, то различные альтернативы ему развращают абсолютно. Достаточно вспомнить фашизм, или посмотреть на другое идейное течение, отрицавшее рынок, — коммунизм. Сомневаюсь, что хоть кто-то станет утверждать, будто коммунистическая система оказывала благотворное нравственное воздействие на своих жертв и адептов. Во-вторых, если уж необходимо выбирать, составлять своего рода «рейтинг» безнравственности, то разлагающее влияние отрицающих рынок коммунизма и фашизма куда сильнее, опаснее и необратимее, чем воздействие самого рынка. В отношении фашизма это было очевидно с самого начала, а в конечном итоге все стало ясно и с коммунизмом. Вспоминается мое долгое путешествие через Центральную и Восточную Европу сразу после падения Берлинской стены. До сих пор слышу голоса моих друзей из Чехословакии, Польши, Болгарии, Венгрии и ГДР, объясняющих мне, что коммунистическая эпоха — долгие десятилетия жизни в абсолютно «нерыночном» обществе — выработала у них целый ряд пороков, даже душевных изъянов, и теперь они не знают, как долго им придется от всего этого избавляться.

Возьмем, к примеру, привычку избегать ответственности — неспособность идти на риск, даже принимать решения. Хорошо помню одну женщину-инженера из ГДР — совершенно нормального человека, демократку до мозга костей с долгим диссидентским опытом. Так вот, она расплакалась, когда я попросил ее составить программу на тот день, что мы должны были провести вместе. «Меня учили не принимать решения самой, — объяснила она, вытирая слезы. — Мне словно ампутировали эту часть мозга». Представьте себе глубокий, необратимый, всесторонний эгоизм, куда более радикальный, чем преследование личных интересов в рыночном обществе. Именно так, с точки зрения тех, кто пережил это сам, выглядит «сухой остаток» влияния коммунистического общества. Таковы доказательства развращения, моральной коррозии, вызванной отсутствием свободного рынка.

И, наконец, третья оговорка: поскольку рынок формирует инициативность и способность принимать самостоятельные решения, вынуждает людей вступать в контакт друг с другом, поскольку его существование полностью зависит от взаимодействия между членами общества, он остается, в общем и целом, фактором, способствующим социализации, инструментом налаживания связей между людьми, создания своего рода братства или, по крайней мере, взаимного признания. Таким образом, рынок — это антитеза коррупции. Стоит вспомнить, что Гегель говорил о диалектической роли признания в формировании сознания современного человека. Стоит прочесть, что писал Эмманюэль Левинас (Emmanuel Levinas) о деньгах (к которым в моей стране относятся весьма неоднозначно, чуть ли не отрицательно). Он утверждал, что деньги не изолируют и разобщают людей, а, напротив, являются для них средством общения. Таким образом, необходимо сделать вывод, что рынок бывает и полезен, поскольку он представляет одно из найденных человечеством средств не допустить борьбы всех против всех, впервые «диагностированной» Гоббсом, а затем и Фрейдом.

Итак, подрывает ли свободный рынок нравственность? Нет, конечно. Он даже усиливает имеющиеся у нас моральные средства защиты, придавая нам способность говорить «нет» и высказывать несогласие. Естественно, все это верно при том условии, что мы добровольно соглашаемся соблюдать правила и отвергать соблазн «дикого капитализма». Одним словом рынок, если перефразировать высказывание Черчилля о демократии, — это наихудшая система, не считая остальных.

Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lévy) — французский философ, автор тридцати с лишним книг, в том числе бестселлера «Американское головокружение» (American Vertigo, 2006). Его последний труд называется «Во власти темных веков: против нового варварства» (Left in Dark Times: A Stand Against the New Barbarism, 2008).

Закрыть

Когда Америка обрела независимость, в большинстве стран первую скрипку играла либо землевладельческая аристократия, либо могущественная военная элита. Отцы-основатели США отвергли эти модели: они твердо верили, что новое общество, основанное на свободе экономической деятельности, не только обеспечит более высокую добродетельность своих членов, но и даст более надежные гарантии верховенства закона. В подобном обществе главную роль будет играть не укрепление власти, а создание материальных благ. Как отмечал Александр Гамильтон в двенадцатом эссе «Федералиста», «процветание коммерции ныне рассматривается и признается всеми просвещенными государственными мужами как самый полезный и в то же время самый производительный источник национального богатства и поэтому стало главным предметом их политических забот». Коммерция должна будет отвлекать людей от занятий, служивших прежде источниками разобщения и распрей. Кипение страстей переместится из политической сферы в экономическую деятельность, а дух сотрудничества, необходимый для действия свободного рынка, постепенно обеспечит и их лояльность американской республике.

Кроме того, общество, основанное на коммерции, будет намного благожелательнее к беднякам и окажет благотворное воздействие на общественную и личную нравственность. Тщательно изучив историю, отцы-основатели поняли, что государство, опирающееся на военную мощь, становится «обидчивым» и непредсказуемым, готовым начать войну из-за задетой гордыни, причем расплачиваются за все это бедняки. От поколения к поколению роста благосостояния большинства почти не наблюдается, доказывал шотландский философ Давид Юм (David Hume). «Господские» войны, вендетты и ссоры между императорами, королями и баронами постоянно сводили на нет любые попытки простых людей выбиться из нищеты.

Что же касается земельного дворянства, то его жизнь была слишком подвержена праздности, развлечениям, удовольствиям и разврату. Хотя многие бароны и графы были храбрыми воинами, способными вывести на поле боя собственные ополчения, в целом они вели пустое существование. Их роскошная жизнь обеспечивалась доходами от огромных владений и трудом крестьян. Излишки сельскохозяйственной продукции, которые из-за плохих дорог и отсутствия законности за пределами крупных городов не могли стать источником продуктивной коммерции, аристократы пускали на подготовку собственных феодальных армий.

Опора нового общества на аристократию или военных подвергла бы опасности республиканский строй, решили отцы-основатели США. Республике необходимы были независимые, самостоятельные, изобретательные, склонные к творчеству граждане, не боящиеся испачкать руки работой, гордящиеся своим трудолюбием, склонные к новизне, стремящиеся найти более совершенные (и зачастую менее трудоемкие) способы производства. Независимость и инновации, ведущие к постоянному преумножению общего блага, должны стать плодами коммерческого общества — по крайней мере, для свободной республики, каковой являлись новорожденные Соединенные Штаты. Более того, полагали отцы-основатели, общество, основанное на коммерции, требует личной ответственности каждого перед законом. Как в отсутствие законопослушания, без судов, обеспечивающих соблюдение контрактов, люди, занимающиеся коммерцией, пойдут на серьезные риски, не получив еще полной оплаты своих усилий? Корабли, отправляющиеся из Новой Англии в Ост-Индию за чаем, надо было фрахтовать заранее — до того, как они вернутся и груз будет продан. Необходимо было бороться с морскими разбойниками — и не только буквой закона на суше, но и огнем орудий на море (потому-то Джефферсон посылал американский флот против варварийских пиратов). Неудивительно, что девиз города Амстердама — в те времена одной из главных коммерческих столиц мира, чьим примером вдохновлялись американские отцы-основатели — звучал так: «Commercium et Pax» («Торговля рождает мир»). Коммерция — это мирный обмен товарами между соседями, а не их захват вооруженной силой.

Наши предки верили, что общество, основанное на коммерции, научит всех своих членов упорному труду, последовательности и стремлению к новизне. Оно также воспитает у американцев смелость и готовность к приключениям (как у капитанов новоанглийских клиперов), скромность в ожиданиях прибыли и бережливость — стремление вкладывать доходы в дело ради его будущего процветания. Эта деятельность стала бы альтернативой паразитическому потреблению земельной аристократии. Коммерческое общество поощряло в гражданах честность, ответственность, самоотречение и заботу о будущем. Такие граждане особенно необходимы для утверждения законности и процветания свободной республики.

Поскольку корни коммерческого общества — привычка к инновациям и изобретательности, уважение к прилежному труду, устремленность в будущее — основаны на постулатах иудейской и христианской религии, отцы-основатели Америки осознавали ключевую роль веры и морали в обуздании коммерческих инстинктов, удержании их в рамках и направленности на созидание, а не саморазрушение. Токвиль с удовлетворением отмечал: «Многие вещи американцам не позволяет делать не закон, а религия».

С другой стороны, успехи коммерческой республики со временем порождают ряд тревожных последствий, подрывающих нравственную прочность общества. Новые поколения принимают как данность благосостояние, добытое самопожертвованием предков. Кто-то хочет избавиться от дисциплины, свойственной коммерческой республике, некоторые с пренебрежением относятся к завещанному отцами и дедами самоограничению. На смену поколениям, приученным к усердному труду и самодисциплине, приходят другие — слышащие иную «музыку сфер», жаждущие бунта, предпочитающие роскошь и лень утомительной работе. Вместо привычки копить средства на завтра появляется склонность жить одним днем, а «после нас хоть потоп».

Так сам успех коммерческой республики ослабляет моральную устойчивость молодежи. Социолог Дэниел Белл (Daniel Bell) назвал эти циклические повороты рыночного колеса «культурными противоречиями капитализма». Иными словами, внедрение прочной нравственности со временем оборачивается высвобождением распущенности.

Повсюду вокруг нас мы видим факторы, способные ускорить нравственное разложение. Но подобный исход — лишь один из возможных; его нельзя считать неизбежным. Кто предупрежден, тот вооружен, и нам по силам преодолеть соблазн аморализма. Таким образом, величайшей задачей коммерческого общества становится укрепление нравственности и культуры, возврат к своим духовным корням, то, что наши предки называли «великим пробуждением». По мнению лауреата Нобелевской премии по экономике Роберта Фогеля (Robert Fogel), в США сегодня постепенно начинается четвертое «великое пробуждение». Оно характеризуется возвращением к основам, акцентом на семейных ценностях, созданием условий, чтобы молодые вырабатывали в себе те качества ума и души, что служат лучшей гарантией нравственности. Именно с этой молодежью связаны надежды на прочность наших республиканских свобод и творческий подход в коммерческой деятельности.

Майкл Новак (Michael Novak) — научный сотрудник Американского института предпринимательства (American Enterprise Institute).

Закрыть

Большинство из нас — потребители, стремящиеся приобретать товары на рынке на максимально выгодных условиях. Кроме того, большинство из нас — нравственные субъекты, старающиеся в отношениях с соседями и обществом совершать правильные поступки. К сожалению, наши цели на рынке зачастую вступают в противоречие с нашими моральными убеждениями. Как же мы разрешаем это противоречие? Увы, слишком часто мы этого просто избегаем. Мы предпочитаем, чтобы решения, которые мы принимаем в качестве потребителей, никак не были связаны с нашими нравственными принципами. В этом случае нам не нужно делать неприятный выбор между приобретением желанных товаров или услуг и идеалами, которым мы привержены.

К примеру, когда изделия, которые мы желаем купить, дешевле всего производить за рубежом, наиболее выгодная для нас рыночная цена на них может стать результатом того, что наши соседи потеряли работу или стали получать урезанную зарплату. Кроме того, от нашего стремления что-то приобрести на самых выгодных условиях часто страдают торговцы в центре города — ведь самые низкие цены предлагаются в гипермаркетах, расположенных на окраинах. Как нравственных агентов нас заботит благосостояние наших соседей и сообществ, в которых мы живем. Но в качестве потребителей мы ищем, как приобрести нужную вещь подешевле, хотя это может подорвать уровень жизни тех самых соседей и сообществ. Как мы решаем эту проблему? Как правило, мы ее просто игнорируем.

Аналогичным образом, в качестве нравственных субъектов мы считаем себя сторонниками защиты окружающей среды, волнующимися о том, какую планету мы оставим будущим поколениям. Но как потребители мы зачастую пренебрегаем этим моральным принципом. Многие из нас продолжают покупать машины, выбрасывающие в атмосферу двуокись углерода, а некоторые часто летают на реактивных авиалайнерах, чей объем выбросов еще больше. И еще мы часто приобретаем дешевые товары, произведенные в бедных странах, где на экологические стандарты смотрят сквозь пальцы и заводы загрязняют воду и воздух токсичными отходами. Как сочетать нашу нравственную позицию в отношении окружающей среды с нашей моделью потребления? Мы собственно, и не пытаемся это делать — разве что время от времени покупаем «экологичные» изделия.

Наши трансакции на рынке оборачиваются разнообразными нравственными последствиями, которые мы предпочитаем не замечать. Наши дешевые покупки могут быть связаны с тем, что фирма сократила издержки, перенеся производство в бедные страны и наняв детей, работающих без выходных по двенадцать часов в сутки, или лишила своих американских работников пенсионного и медицинского страхования, или пренебрегла техникой безопасности. Как люди нравственные, мы осознанно никогда не поддержали бы такие методы, но как потребители именно мы в конечном итоге несем за это ответственность.

Обычно мы избегаем конфликта между нашими рыночными инстинктами и нравственными идеалами двумя способами. Во-первых, узнав о сомнительных с моральной точки зрения фактах вроде тех, что я перечислил выше, мы возлагаем ответственность за них на производителей или торговцев, но никак не на себя — потребителей. К примеру, мы считаем, что в угасании деловой активности в центральных районах городов и низкой зарплате торговых работников виноваты исключительно крупные ритейлеры, а в том, что выпускаются машины со слишком высоким уровнем выбросов углекислоты — исключительно автомобилестроительные корпорации.

Однако эта логика отнюдь не безупречна. У производителей и торговцев как правило нет иного выбора, кроме сокращения издержек до уровня конкурентов, а то и ниже. К этому их вынуждают наши постоянные поиски наиболее выгодных покупок. Они знают: если не предложить нам то, что мы хотим, мы понесем свои деньги к конкурентам. Таким образом, «аморальные» методы, за которые мы их виним, часто представляют собой неизбежные побочные эффекты попыток удовлетворить наши требования.

Второй путь, позволяющий нам не замечать подобных противоречий, — отделение наших потребительских стремлений от нашей нравственной позиции. По сути, через посредство рыночного механизма мы «отмываем» наши деньги. Когда мы покупаем что-то у продавца, имеющего франшизу от крупной розничной компании, а эта крупная компания получает товар через распределительную сеть от производителя, который, в свою очередь, собирает изделие из компонентов, поставленных подрядчиками, которые изготовляют их с помощью субподрядчиков в разных странах мира, конечные социальные последствия нашей покупки настолько отделены от самого этого акта, что мы легко можем снять с себя всякую моральную ответственность. Мы просто не видим связи между своим выбором в качестве потребителей и, к примеру, использованием детского труда в бедных странах, или увольнением кого-то из наших соседей.

Конечно, некоторые потребители делают свой выбор с учетом этих отдаленных моральных последствий, а некоторые компании гордятся тем, что их товары или услуги производятся с использованием социально и морально ответственных методов. Но факты показывают, что большинству потребителей нужны лишь выгодные покупки. Даже если мы любим говорить о том, что приобретаем товар у ответственных производителей, большинство из нас вряд ли захочет приплачивать за эту ответственность.

Рынок не подрывает нашу нравственность. Скорее за счет двух перечисленных способов он позволяет нам уклоняться от реальной проверки наших моральных принципов на прочность и тем самым сохранять наши нравственные идеалы в неприкосновенности даже тогда, когда наш потребительский выбор приводит к несовместимым с ними последствиям. Если бы рыночный механизм был настолько прозрачным, что моральные эффекты наших покупок стали бы совершенно очевидны, нам пришлось бы выбирать: пожертвовать ли частью материальных благ ради идеалов или поступиться идеалами ради комфортной жизни. Это было бы подлинное нравственное испытание. Но в отсутствие такой прозрачности нам незачем жертвовать ни тем, ни другим. Мы получаем дешевые товары и сохраняем нравственную чистоту без каких-либо усилий со своей стороны.

Роберт Б. Райх (Robert B. Reich) — профессор Калифорнийского университета в Беркли, автор 12 книг о проблемах государственной политики. Он трижды занимал высокие посты в федеральных органах власти, в том числе должность министра труда в администрации Билла Клинтона.

Закрыть

На деле, чтобы рынок был по-настоящему свободным, ему необходимы нравственные устои, и подлинно свободный рынок способствует укреплению нравственности. В то же время свободный рынок — не гарант высокой нравственности. Как показывает нынешняя ситуация в сфере культуры, он способен также усиливать некоторые моральные риски.

Я политик, а не экономист, и может показаться, что у меня нет нужных знаний для ответа на заданный вопрос. Однако, будучи политиком, я многое узнал за те десятки лет, что мне доводилось обсуждать вопросы свободы, морали и экономики с тысячами американцев. Этот опыт учит меня, что самым важным в формулировке «свободный рынок» является слово «свободный», что свободный рынок — феномен скорее политический и моральный, чем экономический.

Свободный рынок опирается на целый ряд человеческих достоинств — и вознаграждает за них. В частности, рыночные агенты должны выработать в себе такое качество, как благоразумие — осторожность, предвидение, умение находить наилучший способ применения общих правил в конкретных обстоятельствах. Им следует держать слово — даже если из-за каких-то ошибок выполнение данного обещания не принесет им прибыли. Результатом этого становится преумножение социального капитала, служащего самой эффективной «смазкой» для рыночного механизма. Успех на свободном рынке зависит от предприимчивости и усердия. Лентяю, или человеку, лишенному целеустремленности, в бизнесе долго не продержаться. Более того, прямое участие в деятельности рыночной экономики способствует формированию у людей самостоятельности и здорового индивидуализма. Агенты привыкают видеть в проблемах новые возможности, и решать эти проблемы собственными силами.

Но здесь возникает первая загвоздка. Критики часто утверждают, что свободный рынок и стремление получить прибыль поощряют нездоровый, эгоистический индивидуализм, ставящий на первое место собственные интересы в ущерб общественным обязанностям. Однако индивидуализм абсолютно совместим с социальной солидарностью и бескорыстной заботой о других. Более того, здоровый индивидуализм — вера человека в способность своими силами обеспечить себя и свою семью, а также обеспечить необходимые социальные преобразования — является необходимой предпосылкой солидарности и готовности помочь нуждающимся. Как убедительно доказывает Джордж Гилдер (George Gilder), агенты рыночной экономики по определению ориентированы на служение другим: они выявляют разумные потребности других людей и удовлетворяют их, предлагая полезные товары и услуги.

Хотя рыночная экономика поощряет формирование многих достойных черт характера и вознаграждает за них, ее нельзя отождествлять с добродетелью и нравственностью. Во-первых, рынок не может существовать без базовых моральных норм, прав и обязанностей, таких как частная собственность и добровольный обмен. Многие экономисты объясняют главные нравственные вопросы, такие как права владения, недопустимость воровства и даже недопустимость рабства с точки зрения предполагаемой «эффективности» этих принципов. Что ж, это их право. Но базовые нормы, благодаря которым возникает свободный рынок, невозможно вывести из самих рыночных принципов. Причина вот в чем: «эффективность» зависит от добровольного и мирного обмена, который в свою очередь зависит от поддержания уже существующих нравственных устоев социальными и правовыми средствами.

Во-вторых, хотя свободный рынок способен укреплять добродетель и мораль, он их не гарантирует. Рыночные факторы, такие как мотив к получению прибыли, могут утратить сбалансированность и приобрести чрезмерную приоритетность, превращаясь в алчность и эгоизм. Решение этой проблемы — не в осуждении самой рыночной экономики, а в ориентации ее участников на службу другим, как в рамках экономического обмена, так и за его пределами, выработке у них умения находить нужный баланс между прибылями, эгоистическими интересами и семейными ценностями, а также потребностями общества, в поощрении доверия между людьми и других факторов общественного блага. Кроме того, основополагающий принцип рынка — получение дохода за счет удовлетворения потребностей других — может обернуться проблемами, если потребности, которые он обслуживает, порочны. Хотя рыночные агенты никоим образом не должны навязывать потребителями и клиентам узколобое пуританство, есть случаи, когда погоня за прибылью вступает в явное противоречие с нравственностью.

В связи с этим возникает вопрос общего порядка, касающийся не только свободного рынка: разрушает ли нравственность сама свобода? Глядя на ужасное состояние современной американской культуры, поневоле испытываешь соблазн ответить утвердительно. Нас постоянно бомбардируют тревожными статистическими данными, свидетельствующими о проявлениях морального разложения — от порнографии и супружеской неверности до наркомании и преступности. Это разложение стало результатом превращения понятия «свобода», неотделимого от ответственности, во вседозволенность, право делать все, что вы хотите, не задумываясь о последствиях для других.

Отцы-основатели США понимали свободу как нечто целенаправленное, ориентированное на нечто более важное, чем эгоизм. Эта концепция полностью расходится с взглядом современной поп-культуры на свободу как на ничем не сдерживаемое следование минутным порывам и желаниям. Папа Иоанн Павел II справедливо проводил различие между подлинной свободой делать то, что должно, способом, позволяющим задействовать ваши уникальное положение и таланты, — свободой в средствах — и ложной свободой делать все, что заблагорассудится, какими бы низменными ни были ваши цели и желания — свободой в целях. Цели и блага, данные нам человеческой природой, нельзя определять и пересматривать по собственному произволу. Мы добиваемся успеха не тогда, когда делаем все, что нам захочется в данный момент, а тогда, когда выбираем благие и долгосрочные цели. Для такого расцвета человеческой личности необходимы самодисциплина и способность к творчеству. К сожалению, и это мы слишком часто видим в сегодняшней Америке, отношение к свободе как к вседозволенности ведет к пренебрежению моралью и законом. На деле эта тенденция лишь сужает наше пространство свободы, поскольку люди становятся рабами собственных страстей и в конечном итоге игнорируют и нарушают права и свободу других. Подобное понимание свободы подрывает нормальное функционирование свободного рынка, ведь для него необходимы честность, доверие, ответственность, самостоятельность, умение ставить перед собой долгосрочные цели и осуществлять их.

Свободный рынок не подрывает нравственность, хотя и способен усилить риск возникновения некоторых нравственных проблем. И хотя рынок несомненно играет важную роль, поощряя достойные качества, формирование этих добродетелей и свободы, которую они дают, невозможно без участия прочной семьи и общества. Как и другие элементы свободного и справедливого общества, свободный рынок зависит от нравственности индивидов — нашей способности обуздывать эгоистичные страсти и порывы, ставить перед собой цели, предначертанные нам природой и Богом.

Рик Санторум (Rick Santorum) — в 1991–1995 годах занимал пост конгрессмена, а в 1995–2007 годах — сенатора от штата Пенсильвания. В настоящее время работает обозревателем Philadelphia Inquirer и старшим научным сотрудником вашингтонского Центра по этике и государственной политике (Ethics and Public Policy Center).

Закрыть

Конкуренция на рынке сильнейшим образом побуждает людей нарушать общепринятые правила достойного поведения, а затем обосновывать это вескими причинами. Именно эти оправдания — бесконечный самообман, необходимый, чтобы наживаться, не испытывая при этом угрызений совести, — подрывают нравственность. Но само по себе это не может служить аргументом против свободного рынка. Вспомним, что нравственность подрывает и демократический политический процесс. Конкурентная борьба за политическую власть также подвергает людей сильнейшему испытанию на прочность — побуждает лгать на митингах, давать заведомо невыполнимые обещания, принимать пожертвования от сомнительных спонсоров, поступаться принципами, которыми поступаться нельзя. Все это тоже необходимо как-то обосновывать, и жертвой этих обоснований становится нравственность; по крайней мере, она не остается после этого целой и невредимой. Однако эти очевидные изъяны не доказывают несостоятельности демократии в целом.

Конечно, экономическая и политическая конкуренция также порождает разные формы сотрудничества — в виде партнерств, корпораций, партий, профсоюзов. В рамках этих проектов укрепляются участливость, взаимоуважение, дружба и солидарность. В ходе коллективного труда люди учатся не только брать, но и отдавать. Они принимают решения, идут на риск, создают союзы. Все эти процессы воспитывают характер. Но поскольку ставки крайне высоки, участники подобной деятельности также приобретают привычку следить друг за другом, не доверять никому, скрывать свои планы, предавать друзей — результат известен, достаточно вспомнить Уотергейт или дело Enron. Они превращаются в «героев» до боли знакомых историй о корпоративной коррупции, политических скандалах, воровстве у акционеров, обмане электората. Одним словом, нам всем — и покупателям, и избирателям — надо быть начеку.

Есть ли способ сделать политическую и экономическую конкуренцию безвредной для нравственности? Полностью, конечно, это невозможно. Свободный рынок и свободные выборы по определению чреваты опасностями для участников — не только потому, что в роли «победителей» могут оказаться «не те» люди, товары и политика, но и потому, что цена победы правильных людей, товаров и политики бывает слишком высокой. Однако к опасностям, которые несут с собой рынок и политика, мы относимся по-разному. Мы неустанно создаем ограничения для политической конкуренции и обеспечиваем участие в политике более или менее нравственных людей. Политиков сегодня мало кто считает примером для подражания в моральном плане, отчасти из-за того, что они живут под постоянным «надзором» СМИ и каждое их прегрешение, каждая слабость становятся известны всем и каждому.

Тем не менее в условиях конституционной демократии нам удается закрыть путь для самых худших проявлений аморальности в политике. Мы не зависим от произвола тиранов, высокомерия аристократов, не подвергаемся репрессиям, бессудным арестам, не страдаем от цензуры, «телефонного правосудия», показательных процессов. Конечно, мы не настолько застрахованы от всего этого, чтобы отпала необходимость защищать нашу свободу, но достаточно застрахованы, чтобы иметь возможность организовать эту защиту. Политики, которые слишком часто лгут и нарушают обещания, чаще всего проигрывают на очередных выборах. Нет, наиболее безнравственные явления в жизни нашего общества связаны не с политикой, а с экономикой, и причина здесь в том, что у нас нет аналогичных конституционных ограничений экономической деятельности.

Пожалуй, важнейшее достижение конституционной демократии состоит в том, что политика перестала быть борьбой не на жизнь, а на смерть. Если вы потеряете власть, вас не казнят. Сторонников проигравшей стороны не отдадут в рабство и не отправят в изгнание. Ставки в борьбе за власть снизились, что чрезвычайно расширяет возможности для нравственных поступков. Считается, что в экономике тот же результат обеспечивает современное «социальное» государство: оно подчиняет рынок своеобразной «конституции», ограничивая последствия неудач. Но на деле — по крайней мере, в США — мы не достигли многого в утверждении «рыночного конституционализма». Для слишком многих людей конкуренция остается практически борьбой не на жизнь, а на смерть. Они рискуют благосостоянием семьи, возможностью лечить детей и давать им качественное образование, собственной достойной старостью. А при наличии подобных рисков особого пространства для нравственного поведения не остается. Достойные люди ведут себя достойно, и большинство из нас так и поступает, когда есть возможность. Тем не менее, воздействие конкурентной борьбы неуклонно разлагает нашу мораль.

Другим достижением конституционализма стало ограничение политической власти людей, занимающих высшие посты в государстве. Им приходится действовать в условиях сдержек и противовесов, наличия оппозиционных партий и движений, регулярных выборов, свободной и порой критически настроенной прессы. Главная цель этих ограничений — свести к минимуму ущерб, который могут нанести аморальные люди, получив огромную власть. Но некоторые наши политики по доброй воле идут на самоограничение, а это очень важно для укрепления нравственности.

Рыночный конституционализм призван аналогичным образом ограничивать экономическое влияние самых богатых людей. Но, как уже отмечалось, здесь мы не можем похвастаться особыми достижениями. Ограничения экономического влияния крайне слабы, возможности профсоюзов противостоять ему резко сократились, налоговая система носит все более регрессивный характер, банковский сектор, инвестиционная деятельность, ценовая политика, пенсионные фонды практически не подвержены регулированию. Высокомерие, проявляемое в последние десятилетия экономической элитой, просто поражает. И связано оно с четким пониманиям: ее представителям позволено практически все. А в экономике абсолютная власть тоже развращает абсолютно.

Эта развращенность проникает и в политическую сферу: влияние денег, заработанных в условиях необузданного рынка, подрывает политические устои. Допустим, вам нужны деньги на избирательную кампанию, причем вы — достойный кандидат, и ваша платформа тоже весьма достойна. И вот появляется некто — банкир, глава гигантской корпорации — готовый спонсировать эту кампанию, но в обмен на принятие мер или законов, укрепляющих его позиции на рынке. При этом ваши конкуренты берут деньги у таких людей без всякого стеснения. Многие ли смогут устоять перед этим соблазном?

Кто-то может возразить: именно в таких ситуациях нравственные убеждения проверяются на прочность. Когда рыночный конституционализм ограничивает влияние богатства, а «социальное государство» ослабляет страх перед нищетой, быть добродетельным становится слишком легко. Что ж, если это и становится легче, то ненамного. Проведем еще одну аналогию с политикой: становится ли людям «слишком легко» быть добродетельными, потому что мы лишаем наших президентов тиранических полномочий и не даем в обиду малых сих? Но ведь развращающее влияние политической конкуренции от этого никуда не исчезает. Мы ограничиваем это влияние, признавая, что человек слаб. И если это необходимо применительно к государству, то аналогичные меры уж точно требуются и для рынка.

Майкл Уолцер (Michael Walzer) — почетный профессор факультета обществоведения Института фундаментальных исследований (Institute for Advanced Study) в Принстоне (штат Нью-Джерси).

Закрыть

У меня есть в США старинный приятель, эмигрант из СССР, который, после некоторого опыта более привычной для всех нас, в особенности людей с высшим образованием, работы в учреждении на твердой зарплате, решил отрубить эту пуповину и заняться предпринимательством. Поскольку значительная часть этой его социальной эволюции происходила у меня на глазах, могу засвидетельствовать, что благополучие, которого он в конечном счете достиг, и которое в любом случае несравнимо с постсоветским опытом ловли рыбы в мутной воде, далось ему тяжким трудом.

В первые годы перестройки в большие города США хлынул поток беженцев с бывшей родины — многие тогда обретали этот статус вполне легально, потому что получить политическое убежище было еще довольно легко. Мой приятель, входя в положение этих людей, оказавшихся без средств к существованию, устраивал некоторых на собственное предприятие, но поскольку свободных фондов на учреждение синекур не имел, все это были реальные позиции, требующиее реальной работы. Беда в том, что облагодетельствованные таким образом не только не обладали необходимой квалификацией, но и воспринимали свое трудоустройство как чистую филантропию, не требующую от них трудового подвига. Приятель очень быстро осознал то, что теоретически понимал и раньше: бизнес и филантропия — разные вещи. И прекратил эти эксперименты.

Этот эпизод вспомнился мне в связи с темой, предложенной для обсуждения фондом Templeton: «Считаете ли вы, что свободный рынок ведет к разрушению моральных ценностей?» К дискуссии присоединился целый ряд видных комментаторов, от правых, таких как Майкл Новак и Рик Санторум, до левых вроде Роберта Райха и Майкла Уолцера, и единый вывод из их замечаний сделать трудно, но прямой зависимости между свободой рыночных отношений и понижением морального уровня общества никто из них не усматривает. Тем не менее, проблема не фиктивна: в частности, на постсоветском пространства очень многие, пусть и не обязательно профессиональные публицисты, ответят на заданный фондом Templeton вопрос положительно. Что касается меня, то я бы несколько переформулировал вопрос, и на мой взгляд он точнее звучал бы так: «Сопутствует ли нравственное оскудение формированию и развитию свободного рынка?» Дело в том, что хотя зависимость между обеими переменными этой формулы отрицать трудно, она тем не менее не является прямой — существует некий третий фактор, непосредственно влияющий на оба названных. Таким фактором является степень личной свободы в данном обществе — игнорируя его мы рискуем прийти либо к ложным выводам, либо к верным, но выстроенным на основе порочной логической цепи.

Адам Смит, впервые сформулировавший законы, по которым развивается свободный рынок, не был профессиональным экономистом хотя бы потому, что в его времена такой профессии не существовало. Смит преподавал нравственную философию в университете Глазго, и другой его opus magnum, не получивший правда, такой известности, как «Богатство народов», назывался «Теория нравственных чувств». Его конечно же весьма занимала проблема взаимодействия рыночных отношений с моралью, и хотя он довольно убедительно показал, каким образом стремление к личному обогащению может содействовать общей пользе, в полном объеме эта проблема никогда решена не была, о чем свидетельствует хотя бы тема вышеупомянутой дискуссии, не говоря уже об антирыночных настроениях в России.

Но рассматривать свободный рынок в отрыве от других способов организации общества бессмысленно, поскольку говоря о возможной моральной деградации мы всегда задаемся вопросом: по сравнению с чем? Впрочем, даже сравнение — непростая вещь, так как моральный уровень общества не поддается статистическому учету, и благополучная статистика может быть просто результатом разумной правовой организации общества, подавлением коррупции, четкой работы полиции и судов, мудрой внутренней политики правительства. Вопрос, который есть смысл задавать: известна ли нам реальная модель общества, в котором именно моральные, а не чисто правовые принципы соблюдались бы строже и четче?

Я, подобно многим моим современникам, вырос в стране, в которой воровство не считалось преступлением некоей социально освященной нормы. Теоретически почти вся собственность в этой стране принадлежала народу, и воровство в таких условиях формально представляется фикцией: будучи сам частью этого народа человек не может украсть что-либо у самого себя. Но поскольку народ — всего лишь абстрактное понятие, собственностью на самом деле владело государство, и доступ к ней каждый имел в зависимости от своей позиции в иерархии этого государства. Для большинства, сосредоточенного в основании этой пирамиды, доступ был минимальным. Можно возразить, что капиталистическое государство устроено примерно так же. Но коль скоро оно основано на принципе личной свободы, каждый предмет и объект воплощает в себе чей-то труд, и нравственные препятствия воровству в этом случае выше, чем при коммунизме, где общий труд обезличен.

Впрочем, коммунистическое общество — слишком примитивный вариант для сравнения, тем более, что оно изначально отвергло нормы «буржуазной» морали, а потом, увидев, к чему это приводит, принялось спешно и неуклюже ее реконструировать, но доверия в массах эта реконструкция уже не вызвала. Полезнее будет взглянуть на модель деспотизма в целом, от жесткого до сравнительно мягкого, и сравнить его с либеральным обществом.

Деспотизм не склонен раскачивать лодку, и даже самый просвещенный деспот видит в реформах ограниченный во времени инструмент благоустройства общества. Как только это видимое благоустройство достигнуто, он откладывает инструмент и занимает охранительную позицию. В рамках такой позиции мораль практически идентична с правом: лишь то, что разрешено законом, морально. Каким бы справедливым ни было достигнутое благоустройство, все его нормы экстернализованы и освящены санкцией государства, они теряют характеристику свободного выбора, без которого говорить о морали бессмысленно.

Вернемся на минуту к моему приятелю. Его поведение в отношении собственного бизнеса, нежелание пустить его под откос ради помощи ближним никак не противоречит общепринятым нормам морали, которые ни в каком обществе не требуют от нас лишиться постоянного куска хлеба ради помощи ближним. Более того, лишать рабочих заработка ради сомнительной помощи приятелям — прямо аморально. Существенно в этой ситуации то, что у него была возможность выбирать поступок, который он сам считает моральным, вне поля возможных правовых санкций.

Либеральное общество основано на принципе свободного выбора, способствующем как предпринимательской инициативе, так и моральному поведению. Моральный выбор, не освященный традицией, далеко не всегда будет верным, но мораль включает в себя возможность ошибки, в этом состоит ее главное отличие от социальных уложений на века. США, одно из первых известных нам либеральных обществ, включило рабство в свое социальное устройство и запечатлело его в своей конституции в позорном пункте о возвращении беглых рабов. Это было на тот момент чисто прагматическое решение, поскольку в противном случае союз первоначальных 13 штатов никогда бы не сложился.

Люди, считавшие рабство аморальным, всегда составляли в стране меньшинство, и когда в ней разразилась гражданская война, основным поводом к ней стали экономические противоречия между Севером и Югом и необходимость целостности союза. Но в конечном счете Линкольну все же пришлось принять декларацию об эмансипации рабов, поскольку логика конфликта этого требовала — и сторонники эмансипации, и сами рабы никогда не согласились бы на меньшее.

Если вернуться к ответу на изначальный вопрос, то ответ выходит парадоксальным: да, общество, в котором рынок реально свободен, освобождает и мораль от пут традиции, и это вполне может привести к эрозии ее устоявшихся норм. В условиях окаменевшей традиции, где доминирует церковь, институт брака является священным, гомосексуализм считается преступлением, женщина, у которой семейные ценности не доминируют над личными и профессиональными, рассматривается как отступница от неписанного закона. Все эти правила такое традиционное патриархальное общество рассматривает как извечные моральные установления, даже если оно, в более либеральном варианте, не предусматривает уголовной ответственности за их нарушение. С точки зрения такого общества любое табу является моральной нормой — скажем, в ортодоксальном иудаизме нет принципиальной разницы между нарушением кошера и супружеской изменой, даже если за подобные проступки предусмотрены различные степени личной ответственности.

Если мы всерьез согласны считать, что общество, в котором моральный выбор изъят из частного пользования, является идеальным, то нам лучше прекратить досужую болтовню о нравственности и законодательно расписать все возможные в жизни варианты, предусмотрев наказание для каждого. В противном случае нам неизбежно придется смириться со свободой предпринимательства как с примером этого выбора, поскольку каждый поступок человека в либеральном обществе предполагает его личную моральную ответственность, а не обязательную полицейскую меру.

Алексей Цветков — поэт, эссеист.

Закрыть

Все мы предпочли бы жить в мире предустановленной гармонии, где наши ценности не противоречили бы друг другу и где максимально полная реализация любого из наших принципов требовала бы один и тот же набор поступков. Однако мы лишены этого удовольствия. Соображения справедливости и милосердия, честности и доброты, заботы о ближних и уважения к ним зачастую требуют разных поступков, а не одних и тех же.

Это касается и свободы. Она не является бесконфликтной ценностью, которая в порядке исключения находится в превосходной гармонией с остальными. В одних случаях она будет оказываться в конфликте с благосостоянием, а в других — со справедливостью, и это не единственные конфликты. Если мы и должны руководствоваться ценностью свободы, то не потому что вместе с ней мы получим максимум всех прочих ценностей, а потому что жертвы стоят того.

Что считать жертвой и насколько серьезной, зависит от мировоззрения. То, что один сочтет жертвой, для другого — приобретение. Дело запутывает и то, что «свободный рынок» — это лишь короткое обозначение для множества индивидуальных решений, сделок, общее между которыми только в том, что выбор между ними и прочими решениями был сделан без принуждения. Все эти разнообразные решения не могут иметь одни и те же последствия для нравственности.

Однако каких бы взглядов на мораль мы ни придерживались, нетрудно согласиться с тем, что люди, принимая решения о сделках, не всегда придерживаются собственных принципов, не говоря уже о наших. Как следствие, они не всегда поощряют у других те поступки и черты характера, которые считают стоящими, и напротив, не всегда наказывают за дурные поступки и черты характера. Между тем, именно такие ситуации, когда порок не наказывается, а добродетель не вознаграждается, и должны по праву называться «разрушения моральных ценностей».

Впрочем, то же самое можно сказать и про семью. Привязанности делают нас пристрастными и иногда заставляют действовать вопреки принципам. Как результат, и семьи подрывают моральные ценности. Пусть не все ценности и не все время, а только некоторые и иногда.

Это легко объяснить — мы вступаем в рыночные сделки и создаем семьи скорее исходя из собственных интересов и привязанностей, чем принципов. Едва ли институты созданные для одних целей могут превосходно служить другим. Удивительно то, что они на деле им служат, пусть и несовершенно. Личный интерес и любовь нередко доделывают работу, с которой не справилось чувство долга. При вынесении вердикта о влиянии свободного рынка на моральные ценности, необходимо учитывать и это.

Так что же получается в итоге: усиливает или ослабляет свободный рынок отрицательные качества человеческой натуры? Попытка ответить на этот вопрос одним словом скорее запутает ситуацию, чем прояснит (хотя в целях полного раскрытия моих взглядов все же скажу, что склонен считать итог благоприятным для рынка). Подобно тому как люди никогда не выбирают между всей водой и всеми алмазами мира, нам также в обычной жизни не приходится выбирать между полностью свободным рынком и полным отстутствием экономической свободы (если таковую можно отделить от иной). Вопрос, следовательно, в том, всегда ли моральные соображения в пользу свободы будут перевешивать все прочие.

Вадим Новиков — научный сотрудник Академии народного хозяйства при Правительстве РФ и Института экономики переходного периода.

Закрыть