/ 14 августа

Запасайтесь свободой

В Симеизе мы отдыхали «дикарями»: палатки, гамаки, натянутые в ветвях кипарисов, костер, скалы, чистое море, купание без купальников. Впрочем, народу там все равно была тьма — чихнул, а «будь здоров» тебе сказали с соседней стоянки. Каждый день я наблюдала одну и туже картину: на высокий камень, предназначенный для прыжков в воду, забирались красивые обнаженные юноши и девушки, стояли там, загорали, собирались прыгнуть в море, и обязательно в этот момент на тот же камень забирался один пожилой человек. Несмотря на то, что он был подтянут, а нырял с камня даже получше юных пляжников, сама картина «старик и девы» вызывала чувство некоторой неловкости. Да он и сам это понимал, ужасно стеснялся, пытался это стеснение преодолеть, отчего зрелище становилось еще более жалким. В какой-то момент мы проходили мимо его стоянки, он остановил нас, предложил выпить кофе, мы разговорились.

Звали его Володя, родился он в 1942 году (то есть он ровесник Харрисона Форда), инженер, всю жизнь занимался туризмом, много лет приезжает на эту стоянку, а вот теперь постарел. Нет, он не эротоман, не вуайерист, не любитель молоденьких девушек: к местам веселья его выгоняло желание общаться. Он очень остро переживал, что не может найти себе компанию сообразно возрасту и на фоне двадцатилетней молодежи выглядит смешным. Все его друзья-компаньоны по «дикому» отдыху натянули на себя роль «стариков», «уступили дорогу молодым» и теперь все лето проводят на даче с внуками. При этом я не раз слышала, как эти самые друзья звонили Володе и завистливо спрашивали «ну как там?». Жена его тоже объявила себя «старухой» и заявила, что в таком возрасте неприлично шататься по горам и плавать в костюме Евы. Да и сам Володя с грустью говорил, что, скорее всего, это его последний «дикий» отдых, потому что дискомфорт, который он испытывает от своего странного положения в окружении молодежи, начал перевешивать радости купания и единения с природой.

Единственное, что мешает пожилому человеку или, если выражаться политкорректно, человеку, находящемуся в «золотом» возрасте, отдыхать как ему нравится и не быть заключенным в дачное гетто — общественные представления о старости. С одной стороны, эти общественные представления, как правильно, на мой взгляд, в статье «Третья половина жизни» показал Дмитрий Бутрин, основаны на самой идеологии пенсионной системы и последствиях этой идеологии. С другой стороны, они основаны на том, что молодежная революция, которая отвечала за ломку представлений о витальности, в России так и не завершилась. У пожилых людей в России и на Украине нет никакого места в общественном сознании, кроме как в дачном гетто.

При этом нельзя сказать, что в России и на Украине совсем не знают, что пожилые люди могут жить активной жизнью и быть сексуально привлекательными. Харрисона Форда (67 лет), Дастина Хоффмана (71 год), Джека Николсона (71 год), Энтони Хопкинса (71 год) в обеих странах у большинства людей язык не повернется назвать «стариками». Или назовут, но будет иметься в виду нечто другое — благородная седина, опыт, но уж никак не внуки, кроссворды и дача. Что уж говорить о Маккартни (67 лет), Дэвиде Боуи (62 года) и Мике Джаггере (66 лет). Все эти люди, которые сильно повлияли не только на развитие западной культуры, но и на изменение представлений о возрасте, в российском пространстве существуют вне этого контекста. В России вообще нет индустрии, если не считать пресловутых кроссвордов и разнообразной «нетрадиционной» медицины, целевой группой которой были бы пенсионеры. В западном мире для людей «третьего» возраста издаются глянцевые журналы, открываются учебные заведения, существуют специальные туристические предложения, но ничего из этого набора пока недоступно для российских пожилых людей. Отчасти потому, что сами пенсионеры, которые обладают средствами, не хотят признать себя пожилыми людьми, так как в их представлении старость — это путевка на кладбище.

Скомпенсировать зазор между самоощущением и общественными стереотипами в России пока могут только две категории людей. Первая — нонконформисты, которым плевать, какой год рождения написан у них в паспорте и что общественность думает по этому поводу. Замечательным примером такого рода людей для меня является председатель Московской Хельсинкской группы Людмила Михайловна Алексеева. Она до сих пор хороша собой и ведет активную политическую жизнь. Вторая категория — это обеспеченные люди, которые компенсируют подобный зазор деньгами. Их практически нельзя встретить на сочинских курортах, зато в каком-нибудь Тунисе или Испании — запросто. Там они ходят на дискотеки, крутят романы, наслаждаются хорошей едой в ресторанах, выпивают на летних террасах. В том мире они находят себе и товарищей для поездок на катере, и просто собеседников. Мне очень приятно на них смотреть: из-за того что над ними не довлеет стереотип старости, они становятся легкими, улыбчивыми, способными на приключения. Но уже в Шереметьево весь этот задор испаряется — до нового отпуска. Обе эти группы — лишь предвестники изменений представлений пожилых людей о своем возрасте и своей роли в обществе.

Я не думаю, что материальное положение пенсионера является единственным препятствием к тому, чтобы пожилые люди не боялись одиночества, неустроенности и скорой смерти и перестали уже наконец, вопреки собственному желанию, следовать консервативным моделям «бабушек» и «дедушек». Дело тут в опыте свободы, накопленном ими за предыдущую жизнь. Ровесники Володи в Западной Европе и Америке, когда им было по двадцать лет, получили радикальный опыт свободы, который затронул практически все сферы их жизни — от политики до секса. Они пили, пробовали наркотики, женились и уходили от жен, рожали детей и старели одновременно с Миком Джаггером, так что изменение общественных представлений о пожилом человеке произошло довольно естественно, на уровне поколения. В Центральной Европе, особенно в Чехии, Словакии и Венгрии современные пенсионеры, которые в молодости тоже имели опыт свободы (да, закончилось это печально, но в данном случае речь не об этом), также существенно меньше зависят от консервативных стереотипов. В России же «третий» возраст, похоже, приобретает черты того же эскапизма, который был характерен для этого поколения в 60–70-е. В его представлении, укоренившемся еще в молодости, свобода жила за границей или в лесу. Образованных жителей городов, получивших в 70-е кээспэшный или диссидентский (даже условно) опыт, можно встретить и на пляжах Туниса или Испании, и на каких-нибудь туристических тропах или стоянках — как, например, Володю. Дедушек и бабушек, такого опыта не имевших, встретить там тоже можно, только в компании с внуками.

Поколение Володи, к моему огромному сожалению, хлебнуло слишком большую дозу конформизма в советские времена, чтобы изменить физиономию российской старости. Существенно больший репертуар стратегий поведения в «третьем» возрасте предполагают для себя те, кому сейчас около пятидесяти. А уж поколение 70-х и вовсе обещает стать отличными стариками, свободными от унылого существования в орбите «дом — дача — дети — внуки» и не испытывающими бесконечное чувство вины из-за года рождения, нарисованного в паспорте.