/ 10 июля

Чей ребенок?

Рассмотрение вопроса о родительских правах в контексте «консервативной» и «социалистической» парадигм, предложенное Дмитрием Бутриным в статье «Прогресс, безопасность и право на детство», представляется мне ошибочным.

Процесс вмешательства государства в права родителей начался задолго до рождения социалистических идей. Уже в Римской империи появился законодательный запрет на убийство детей, что безусловно было связано с распространением христианства. В XVIII веке во Франции и Англии были введены государственные ограничения в отношении права отцов на наказание своих детей — государство впервые посмотрело на последних как на собственный военный и экономический ресурс. И постепенно, за двести лет, отобрало у родителей право распоряжаться ими. К концу  XX века, после масштабных и болезненных экспериментов в этой области, государства согласились с тем, что право на жизнь принадлежит самому ребенку. В различных точках этого процесса «прогрессистами» выступали самые разные группы: христиане эпохи Валентиниана, императоры, буржуа, пролетариат. В отношении своих предшественников каждый был «прогрессистом», но вряд ли при этом социалистом.
 
Рассматривая дело Саши Зарубиной, с оговоркой о праве ребенка на жизнь, Бутрин предлагает относительно простое разрешение конфликта между безгосударственным обществом и общественным прогрессом: «несовершеннолетние дети — собственность биологических родителей».

Для начала рассмотрим это предложение с точки зрения более-менее устоявшегося (с некоторыми вариациями) современного представления о родительских правах. Возьмем два утверждения.

Первое: ребенок — собственность биологических родителей. Прогресс в области репродуктивных технологий ставит под сомнение сам термин «кровное родительство» в традиционном его понимании. Является ли отцом донор спермы?  Является ли матерью женщина, которая стала донором яйцеклетки? Является ли матерью суррогатная мать? С какого момента начинается кровное родство — с момента зачатия или с родов? Во врачебной практике все чаще встречаются случаи, когда муж и жена выступают в качестве доноров для зачатия ребенка, а вынашивает его или кто-то из их родственников или вообще посторонняя женщина. «Вопросы крови» постепенно начинают регулироваться договорами между участниками процесса зачатия и рождения ребенка, и это является новшеством. Биологические свидетельства родства приобретают меньшее значение по сравнению с договоренностями между будущими родителями, а также вопросом о том, кого ребенок считает своими родителями. Так что желание «привязать» ребенка к «кровным родителям» на данный момент — увы, сравнимо с желанием вернуться в викторианскую Англию.

Второе утверждение: ребенок — собственность родителей. Право собственности подразумевает возможность собственника владеть, пользоваться и распоряжаться своим ребенком. Родитель не является владельцем ребенка, он не может безнаказанно его продать, подарить или убить. Родитель не в полной мере распоряжается ребенком (по крайней мере, с XVIII века) — его нельзя отдать в залог или в аренду. Из всех прав распоряжения остается только право «управления» ребенком, и то — только в той мере, в какой оно не вредит его жизни и здоровью, и право на «видоизменение» ребенка (особенно это касается вопросов о пересадке органов).  В наименьшей степени, пожалуй, табуировано право пользования ребенком. И вот на этом узком поле и ведутся основные бои между «консерваторами» и «социалистами». Список обсуждаемых ими вопросов очень широк — от «могут ли родители присваивать себе результаты детского труда?» до «является ли наличие ребенка поводом для получения родителями каких-либо дополнительных благ от государства?»

Фактически права управления и пользования ребенком и его имуществом составляют опекунство. Вопрос о том, кто является опекуном ребенка, не обязательно возникает лишь в том случае, когда его родители полностью теряют соответствующие права. Как раз наиболее часто он обсуждается во время бракоразводных процессов. Опекунские права могут быть присвоены не одному родителю, а обоим, более того, опекуном может быть и государство. Заметим, что опекунство возможно и над взрослым человеком — в случае потери им дееспособности.

Такая сложная конструкция детско-родительских прав делает родителя как бы недособственником, а ребенка — недочеловеком. А коренится основное противоречие этой конструкции в том, что основной вопрос — «кому принадлежит тело ребенка?» — остается без ответа.

Попробуем найти этот ответ. Вариант первый — тело ребенка ему не принадлежит. Если быть до конца последовательным, то оговорка Бутрина о праве на жизнь и здоровье не работает: помилуйте, никто кроме собственника не может контролировать состояние своего имущества. Если ребенок является чьей-то собственностью (родителей, клана, государства), то легко снимается вопрос применения насилия: применение насилия к имуществу возможно. Может же собственник вырубить деревья на своем участке или дрессировать свою собаку?  Можно даже себе представить, как ребенок переходит из состояния «вещь» в состояние «человек»: тысячи лет на земле в разных видах существуют обряды инициации. Можно себе представить этот обряд и в традиционной обертке — какой-нибудь вид ордалий, и в социалистической — экзамен зрелости на знание социальных стандартов, и в виде решения суда о дееспособности. Другое дело, что вряд ли мы готовы согласиться с таким положением вещей.

Вариант второй — тело ребенка принадлежит самому ребенку. Ребенок по правоспособности становится равным взрослому. Тогда естественным образом возникает вопрос ответственности, положим, трехлетнего малыша, который нашел у папы в шкафу пистолет и перестрелял всю округу. Равно как встает вопрос о том, может ли взрослый убить ребенка в порядке самообороны? Должен ли взрослый кормить грудного младенца? Можно ли ребенку дать возможность распорядиться своим телом экстремальным образом — например, выпрыгнуть из окошка двадцатого этажа?

Думаю, что и в этом случае ограничителем опять-таки станут не представления об общественном благе, а моральные и религиозные установки. Вряд ли реализация и того, и другого принципа возможна. А детско-родительские отношения будут развиваться медленно и неправильно, как завещал нам Венедикт Ерофеев.

Похоже, что родительские права редуцируются, и развитие представлений о них дрейфует от вопроса принадлежности ребенка кому-то в сторону опекунства. Это заметно по тем изменениям, которые происходят в российском законодательстве и законодательстве других стран (разделение родительских прав и опекунства, признание за ребенком права на собственность, расширение диапазона дееспособности и т.д.). Правоспособность за ребенком будет признаваться, однако срок наступления ответственности, которая сопутствует любому праву, будет оттягиваться «до взросления». Опекуны станут рассматриваться скорее как обеспечители права ребенка, чем исполнители опекунской обязанности. Набор прав ребенка, как и возраст «взросления», будет зависеть от общественного консенсуса.

Соответственно, в случае Саши Зарубиной, по факту имеющей троих опекунов — чету Пинейру и биологическую мать, суд должен был заниматься не вопросом принадлежности ребенка одной из сторон, а выработкой режима опеки над девочкой всеми тремя опекунами.