/ 18 июня

Опека с дубьем

Очень не хочется думать о том, что мгновение, когда ты обнимаешь своего ребенка, от мгновения, когда социальный работник и милиционер забирают сына или дочь в приют, отделяет на самом деле лишь один звонок в дверь. Очень не хочется, но иногда все-таки нужно.

В последнее время я все чаще слышу о случаях, когда ребенка неправомерно изымают из семьи.

Случай первый. 25 января 2008 года домой к жительнице Петербурга Елены Русляковой пришли сотрудник по делам несовершеннолетних и представитель органов опеки, забрали ее дочь Диану и отправили девочку в детскую больницу № 15. Мать оспорила действия органов опеки. Во время суда выяснилось, что «акты обследования условий жизни несовершеннолетнего», на основании которых проводилось изъятие… как бы это сказать… не вполне соответствуют действительности. И этот факт в суде подтвердили свидетели. Между тем ребенок провел в больнице четыре долгих месяца.

Случай второй. В Нижневартовске 27 марта 2008 года в семью Анны Лутченко, которая воспитывает четырнадцать детей, часть из которых приемные, пришли сотрудники милиции и попытались забрать двоих ее детей в приют, так как родители якобы жестоко с ними обращаются. Показать какие-либо документы, обосновывающие эти действия, милиционеры отказались. Детей под присмотром отца отвезли в Детскую окружную больницу для проведения медицинской экспертизы. Медики не нашли у детей признаков побоев и отпустили всех домой. 28 марта милиционеры вернулись и таки забрали детей. Даже живейшее участие депутата Думы Ханты-Мансийского автономного округа Югры Алексея Андреева позволило вызволить из приюта семилетнего Алексея и пятилетнего Максима только через два месяца после изъятия из семьи.

Случай третий. 13 февраля 2009 года девятилетняя жительница Москвы Лера Волкова не вернулась из школы домой. Сотрудники школы госпитализировали ее в Морозовскую больницу с подозрениями на побои: директор школы вызвала инспектора отделения по делам несовершеннолетних ОВД «Ясенево» и сотрудников органа опеки. После допроса в кабинете директора ребенка отправили в отделение милиции, а оттуда в Морозовку. Врачи зафиксировали побои, а мать через некоторое время призналась, что действительно несколько раз ударила дочь по лицу. Девочка оказалась привязана и к матери и, что важно, к отцу и хотела домой. Родители увидели ребенка через два месяца.

О случаях, когда подобные истории заканчивались печально и родителям не удалось отстоять своих детей, мы ничего не знаем. И вряд ли когда-нибудь узнаем.

Могу рассказать и больше историй, но думаю, что достаточно. Причиной того, что все истории стали возможны, является статья 77 Семейного кодекса РФ, согласно которой «при непосредственной угрозе жизни ребенка или его здоровью орган опеки и попечительства вправе немедленно отобрать ребенка у родителей (одного из них) или у других лиц, на попечении которых он находится». То есть закон не предполагает никакой судебной процедуры, которая защитила бы семьи от произвола органов опеки. Этот механизм изъятия детей из семьи появился в Семейном кодексе в 1995 году, в течение семьдесяти лет до этого решение об изъятии ребенка принимал суд. Попытки вернуть норму на место, которые, в частности в 2007 году предприняла депутат четвертого созыва Лидия Михеева, успехом не увенчались. Основные возражения противников поправки сводились к тому, что в случае действительно кризисной ситуации изъять ребенка из семьи станет тяжелее, а случаев гибели детей — больше. Предложение обязать суды рассматривать такие дела в срочном порядке противников не убедило.

Все это происходит на фоне все более ожесточающейся на государственном уровне войны за счастливое детство и наказание родителей-чудовищ.

Кто спорит, проблема убийств и истязаний детей родителями действительно остра и решать ее нужно. Однако так ли полезно сужение репертуара профилактических мер до изъятия ребенка из семьи и лишения родителей родительских прав? Так ли необходимо оставлять решение этого вопроса на усмотрение органов опеки? Сотрудники органов опеки и попечительства любят повторять, что изъятие ребенка из семьи — крайняя мера, что в область их профессиональных задач входит пытаться «всеми возможными способами втолковать родителям, что дело намного серьезнее, чем они думают, заставить их заботиться о детях». Однако надо четко себе представлять уровень образования этих чиновников, уровень их зависимости от общественных политических влияний, а также знать, что они понимают под заботой о детях. Требуется серьезная исследовательская работа, для того чтобы определить области рисков. Например, считают ли сотрудники органов опеки, что здоровью ребенка угрожают процедуры закаливания, которые практикуют последователи Порфирия Иванова? Как они относятся к вегетарианству? А что они думают о детях, воспитывающихся в религиозных семьях, которые соблюдают строгие посты? Что они думают по поводу положения детей, воспитывающихся в однополых семьях? Ответы на эти вопросы до сих пор неизвестны.

В каждом конкретном случае ответы на такие вопросы во время судебного заседания могли бы получить родители и, что важно, там же они могли бы высказать свою точку зрения. И еще в тысячу крат важнее, что судебная процедура дает пусть призрачную, пусть малюсенькую, но надежду на то, что у ребенка спросят его мнение. Ведь это именно за его счастливое детство мы все — и родители, и органы опеки так усиленно боремся.