/ 22 октября

Как бы родственники

Когда речь заходит о правах геев, мои собеседники, к моему глубокому удивлению, отчего-то становятся яростными поклонниками гражданских договоров и, более того, уверяют меня, что этот способ регулирования отношений между людьми даже в России может решить или уже решил все юридические проблемы. Я не против всех форм договоров, я даже за. Однако делать вид, что в современной ситуации прописанное государством право равноценно договору между двумя гражданами — и неприлично, и немилосердно.

Объясню, что я имею в виду. Наличие договора о партнерстве не в состоянии обязать, например, медицинский персонал больницы относиться к партнеру заболевшего, как к члену его семьи. Даже если в законе прямо написано, что пациент сам определил этого человека как субъекта, который уполномочен получать информацию о состоянии здоровья заболевшего. И хорошо, если человек, который находится в больнице, в сознании и способен дать какие-либо пояснения врачам. Если же человек находится без сознания, то доказать врачам, что ты имеешь право на информацию и присутствие рядом в палате — дело почти безнадежное. По крайней мере, легальным путем. Любые попытки прорваться к любимому человеку останавливаются вопросом «Вы ему (ей) кто»? И если ты не родственник (а если вы не в браке, то ты не родственник) и не адвокат, то для врача твое право на информацию и присутствие рядом с заболевшим является как минимум дискуссионным.

Я очень хорошо представляю себе эмоции, которые испытывает человек, оказавшийся в таком положении, когда гражданин как бы «застревает» между шестеренками государственной машины. В один из самых лучших дней нашей с мужем жизни мы познакомились с нашим сыном. Нянечка вынесла малыша из группы. Этот младенец парил у нее на руках в сиянии белого халата. Он сосал кулак, потом посмотрел на нас и сказал «га-га-га». В эту секунду все было решено, и когда муж взял ребенка на руки, нянечка сказала ему: «Папаша, поднимите челюсть с полу». Он уже стал папашей, отцом.

Мы сломя голову кинулись подавать документы в суд, и на то, чтобы утрясти последние формальности, нам понадобился день. Судебное заседание, на котором должно было рассматриваться наше дело об усыновлении, было назначено через месяц. На следующий день мы должны были улетать из города, в котором мы встретили нашего сына, в Москву. Сама мысль о том, что нам предстоит разлука длиной в месяц, была почти невыносимой, но в Москве нас ждали старшая дочь и работа. Когда мы заехали в Дом ребенка, чтобы попрощаться с сыном, путь нам преградил охранник и сказал, что мальчик заболел, а пустить к нему он не имеет никакого права, потому что мы ребенку никто.

Когда я позвонила в Дом ребенка уже из Москвы, сотрудница сообщила мне, что мой сын был госпитализирован с воспалением легких. А дальше начался кошмар. Я мучилась от того, что не знала, как он там. Кто его покормит? Возьмут ли одинокого (а официально он все еще был сиротой) ребенка лишний раз на руки? Уговорят ли выпить несколько лишних глотков молока? Утешат ли, если будет плакать? Кто и как его лечит? Это обычные вопросы, которые задает в таких случаях мать. Беда была в том, что я уже ощущала себя матерью, но не была ей официально, и это решало все.

Я совершенно измучила сотрудников Дома ребенка, потому что доставала их своими звонками. Я спрашивала, можно ли мне приехать, чтобы побыть с моим мальчиком в больнице. Сотрудники Дома ребенка резонно советовали мне переговорить об этом с руководством больницы, в которой лежал сын. Но когда я дозвонилась до главного врача, ответ был отрицательный: «Вы ему не родственница и мы не имеем права пустить вас к нему, тем более положить с ним в одну палату. Нет, вы не имеете права его навещать. Даже не пытайтесь приехать, я предупрежу охрану, чтобы вас не пустили».

Весь месяц до суда мы прожили в ожидании очередного моего звонка в Дом ребенка и сводки о состоянии его здоровья. Месяц страхов и тревог. К счастью, сын выздоровел, решение суда было положительным и я в тут же забрала нашего мальчика из Дома ребенка и привезла его домой.

Я очень хорошо запомнила чувства, которые испытала тогда, поэтому крайне сочувствую всем людям, которые так или иначе оказались вне закона и вне определений, принятых государством. Геи как раз к таким группам относятся. Я считаю необходимым легализовать «партнерские союзы» (как эта форма брака называется в Чехии») в России. Хотя бы для того, чтобы в самые сложные, острейшие моменты, когда дело касается жизни и смерти, когда нет совершенно никаких сил и времени на дискуссии, когда все внимание и упования направлены туда, за границу приемного покоя, человек не сталкивался с почти непреодолимой преградой, с вопросом «Вы ему кто?»