Женя Снежкина / 25 сентября

Преступление без наказания

Неприменение насилия является краеугольным камнем либертарианских теорий. Но это легко сказать, а поди-ка выполни. Эскалация насилия — явление привычное во всех сферах человеческой жизни, в том числе и в отношении детей. Я понимаю, насколько объемна тема насилия над детьми, и поэтому буду рассматривать более узкий вопрос — применение насилия для наказания. Приведу здесь записанный мною рассказ одного очень близкого мне человека, для того чтобы хотя бы обозначить некоторые вопросы, с которыми мы сталкиваемся при обсуждении этой проблемы.

Мне восемь лет. Папа закрывает за собой дверь и требует показать тетрадь по математике. Бежать некуда, я и не пытаюсь. Вдоль всего позвоночника, по обе стороны, как будто приложили две холодные пластины. В руках и в ногах появляется слабость, я еле могу вытащить тетрадку из ранца. Папа открывает тетрадь: «Опять грязь!». Я знаю, что сейчас будет. Во мне есть только парализующий страх и ничего больше, ни какой попытки спастись. Отец смотрит в тетрадь, где я записала условие задачи. Мне нравилось рисовать знаки вопроса, не просто полукружие с точкой внизу, а завернуть загогулинку чуть побольше, потом еще побольше… и в конце концов, вместо знака вопроса нарисовала спираль с точкой.

— Это что?!

— …

— Так рисуют знак вопроса?! Так?! — и отец начинает скручивать в спираль мое ухо. Мне больно, я плачу.

— Замолчи! Мне больно и страшно, я не могу остановиться.

— Замолчи, я кому сказал!

Не помогает. Рыдания рвутся наружу, и остановить их нет никакой возможности. Мама сидит в соседней комнате, но не приходит на помощь. Тогда отец начинает тетрадью бить меня по лицу. Холодная целлофановая обложка обжигает щеки и нос. И больно. И нет никаких сил.

— Замолчи!!! Еще несколько мгновений, когда папа бьет меня тетрадью. Потом я начинаю глубоко вдыхать и выдыхать, для того чтобы слезы перестали литься. — Чтобы переписала все это, — говорит отец и уходит. Поздний вечер. Я сижу и переписываю классную работу, рисую правильные знаки вопроса и замечаю, что когда слезы стоят в глазах, буквы в тетради прикольно двоятся.

Эта история, произошедшая много лет назад, не имела никаких юридических последствий, и это не единственная история в той семье. О ней никто никогда не узнал, а человек, избивший своего ребенка, даже не помнит, что этот случай имел место. Вытеснил. Женщина, которая рассказала мне эту историю, выросла вполне благополучным человеком, пережила несколько мучительных этапов в отношениях с родителями… и простила их. Более того, она считает, что, повернись тогда обстоятельства несколько иначе, если бы ее изъяли из семьи и отправили в детский дом, она бы просто не дожила до своих теперешних лет.

К сожалению, как и в советские времена, российское государство обладает очень небольшим репертуаром средств по защите детей от насилия. Фактически единственной эффективной мерой считается изъятие ребенка из семьи, которое делает жертву дважды жертвой — сначала его избивают родители, а потом государство лишает свободы, закрывая в воспитательном учреждении.

Дело не в том, что государство — плохое, а в том, что насилие является культурной нормой и основной мироощущения людей. Психологи, работавшие с родителями, избивавшими своих детей, рассказывают, что те, как правило, мотивировали свои действия двумя соображениями — традицией насилия «деда пороли, отца пороли, меня пороли и я буду» и соображениями блага ребенка «для его же пользы».

Иными словами, применение насилия рассматривается как проявление сугубо положительных моментов — приверженности традициям и родительской люби. Христианская традиция не препятствует телесному наказанию детей и в некотором смысле поддерживает представление о насилии как о проявлении любви.
Православные педагоги иногда выглядят очень квалифицированными в этом вопросе.

Таким образом, насилие является наследуемым и воспроизводимым. Можно ли что-то противопоставить этой традиции? Да. Только отказ от насилия. На практике это означает развитие институтов кризисной помощи детям и их родителям, которые были бы направлены на согласительные процедуры и восстановление семьи. Ведь зачастую родители не могут другим способом демонстрировать свою любовь и заботу о ребенке, кроме как с помощью насилия. У них нет иного словаря и иного репертуара.
Кризисные сервисы, как мне представляется, могут быть как государственными, так и негосударственными. Главное, чтобы их основной идеей было не наказание виновных, а понимание всей глубины проблемы насилия, стремление на уровне постановки задачи вырваться из невротического треугольника «жертва — насильник — спаситель». Это могут быть приюты, подобные приюту «Дорога к дому». Это могут быть службы сопровождения, как государственные, так и частные. Это могут быть институты представителей ребенка, независимые ни от родительского сообщества, ни от государства. Варианты есть. Просто нужно их разрабатывать и вводить в практику.

Разумеется, речь не идет о том, чтобы вообще отменить изъятие из семьи как средство защиты жизни ребенка. Я в курсе статистики гибели детей от рук родителей. Другое дело, что мера должна быть только «одной из» и в части случаев иметь обратимый характер. Важно понимать, что несмотря на страх и страдания ребенок бывает сильно привязан к своим родителям, какими бы они не были и как бы они к нему не относились. Восстановление этой связи — вот задача, на которую должно быть направлены усилия социальных служб и кризисных сервисов. Да, в некоторых случаях это означает, что преступление может остаться без наказания. Мысль непривычная, но кажется, это работает.