Юрий Кузнецов / 27 августа

Слово, свобода и смерть

Нынешнее лето богато на сюжеты, связанные со свободой слова и, шире, свободой символических/коммуникативных действий (частным случаем которых являются речевые акты). Самыми нашумевшими были процесс Ерофеева–Самодурова и селигерская «инсталляция», но были случаи и поменьше. Тема активно обсуждается в блогосфере, а недавно Вадим Новиков в своей колонке в Forbes выступил с классической либеральной философской защитой абсолютной свободы слова и символических действий. Как он справедливо указал, «данная проблема стоит у самых истоков либеральной идеологии». Приведенные в статье аргументы — хорошо известные, классические и, на первый взгляд, вполне последовательные.

И все же с ними есть проблема — все это не работает на практике. Дело не в том, что идеального либерального государства до сих пор не было создано. Это вообще не аргумент — ни одну идею невозможно воплотить в безупречном виде, да и времени с момента рождения либерализма прошло по историческим меркам совсем немного. Нет, я о другом. О том, что люди и страны, пытающееся реализовать принципы терпимости, свободы слова и самовыражения, постоянно отклоняются от «прямого пути» и приходят к «запрету на слова» — наказанию за высказывания (символические действия) или требованию таких наказаний.

Наиболее ярким и общеизвестным примером является преследование за разного рода высказывания и символику в современных развитых демократических странах — за «отрицание Холокоста», нацистскую символику, некоторые виды «преступлений на почве ненависти» (hate crimes), состоящие в «неполиткорректных» высказываниях и т.п. Конечно, на этот пример либертарианцы сразу выдвигают возражение: современные западные страны не являются либеральными в классическом смысле слова, а воплощают в первую очередь идеал, близкий к социал-демократическому. Но это возражение бьет мимо цели — каковы бы ни были масштабы их вмешательства в экономику, в том, что касается терпимости, свободы слова и самовыражения современные западные государства (и тот вариант «левого либерализма», которому они следуют) вполне последовательны и даже радикальны. И, тем не менее, запреты вводятся и даже расширяются.

Другой пример — современные российские правозащитники, которые в целом следуют либеральной традиции. Оставим в стороне довольно примитивный «маккиавелизм», который у них встречается, — см., например, замечание Льва Пономарева: «Необходимо, чтобы было демократическое государство, надо чтобы другие люди пришли к власти, тогда все устаканится. И 282-я статья будет работать по тому направлению, по которому должна работать». Здесь комментарии излишни. Но вот, к примеру, реакция выдающейся правозащитницы Людмилы Алексеевой на оскорбление, нанесенное ей активистами кремлевских «молодежек» их «инсталляцией» на Селигере. Сначала она пишет:

После этого мне много раз звонили журналисты и знакомые, спрашивали, не подам ли я на «наших» в суд. Нет, не подам… Я убеждена, что ни должностные лица (к коим я не принадлежу), ни общественные фигуры (какой я являюсь) не имеют права требовать наказания за критику, даже высказанную в самой разнузданной форме.

Вроде бы все вполне соответствует классическому либеральному взгляду, отстаиваемому Вадимом Новиковым. Но тут же Людмила Алексеева продолжает:

Как известно, использование фашистской символики запрещено законом. За это стоит подавать в суд. Но не тем, кого они изобразили в уродливой форме, а непричастным к этому лицам и организациям. Тогда это будет требование наказания не за критику, а за нарушение закона. Похоже, «наши» забыли, что они тоже должны подчиняться общероссийским законам. Надеюсь, найдется кто-то, кто не поленится обратиться по этому поводу в прокуратуру или возбудить судебное дело.

Почему-то как только дело доходит до нацистской символики, правозащитница как бы забывает классическую либеральную аргументацию или перестает считаться с нею. Значит ли это, что Людмила Алексеева не понимает аргументы Джона Локка или что она не дотягивает по своим умственным способностям до Вадима Новикова? Полагаю, что не значит. Более того, я убежден, что в ее позиции (как и в позиции современных западных либералов, поддерживающих наказания за некоторые символические/коммуникативные действия) содержится очень важное зерно истины, а классическая либеральная и либертарианская аргументация в пользу неограниченной свободы символических/коммуникативных актов страдает серьезным изъяном.

Этот изъян становится виден, если вдуматься в некоторые понятия и аргументы, приводимые Вадимом Новиковым в его статье. Автор пишет о «характерной либеральной задаче построения государства, нейтрального по отношению к жизненным укладам» и указывает:

Люди расходятся в представлениях о том, что считать хорошей или стоящей жизнью, и склонны не соглашаться друг с другом. Многие уверены, что другие находятся на прямой дороге в ад и, хуже того, влекут за собой других. Столетия религиозных войн и преследований в Европе показали, насколько серьезными последствиями заканчиваются попытки решить эту проблему путем насаждения единства взглядов. Либеральным решением этой проблемы стала идея терпимости (нейтральности государства по отношению к разным жизненным укладам) и разработка политического порядка, поддерживаемого людьми вне зависимости от их представлений о наилучшем образе жизни.

По-видимому, эти слова точно описывают суть идеи либерализма как принципа построения общества. Но давайте зададимся вопросом: чем или кем должно быть государство, которое удовлетворило бы сформулированным требованиям? Ответ достаточно очевиден: это государство не только не должно быть человеком или состоять из людей, но и вообще по возможности должно быть максимально чуждо человеческой природе. Человек — существо цельное, в нем телесное, эмоциональное, моральное, интеллектуальное, логическое и прочие «начала» присутствуют одновременно, взаимно проникают друг в друга и могут быть разделены только в рамках мысленного анализа, а не в реальной жизни (надеюсь, для большинства современных читателей это простое антропологическое утверждение вполне очевидно). Соответственно, тот субъект, который будет полностью нейтрален по отношению к «представлениям о наилучшем образе жизни» (и не только к «представлениям», но и к связанным с ними эмоциям, ощущениям, физическим действиям и т.п.), должен быть абсолютно внечеловеческим. То есть машиной. Или богом, что в данном случае одно и то же.

Но, выдвинув эти требования, либерализм не пытается сконструировать, например, машину, которая им удовлетворяла бы (здесь мы не будем обсуждать ни гипотетически возможную когда-нибудь в отдаленном будущем передачу некоему «искусственному интеллекту» политической власти над человечеством, ни философские и моральные аспекты такой передачи — это увело бы нас слишком далеко от первоначальной темы). Либерализм хочет, чтобы роль нейтрального государства выполняла обычная публичная власть — политическая власть людей над людьми. Реальных, живых людей над реальными, живыми людьми. А для реальных, живых людей символические/коммуникативные действия могут иметь не менее (и даже более) важное значение, чем чисто физическое воздействие.

Причем в случае государства (шире — публичной власти) сущность живых людей (в отличие от «нейтральных» автоматов и беспристрастных божеств) проявляет себя еще одной, важнейшей стороной. Публичная власть — это применение насилия (пусть даже, в идеале, в соответствии с благими и справедливыми правилами). А применение насилия связано с риском смерти того, кто его осуществляет. Солдат, защищающий свою семью, свой город или деревню, свою землю от агрессоров, или полицейский, преследующий опасного преступника, могут погибнуть. Ради чего? Как так получается, что человек в определенной ситуации выбирает высокую вероятность смерти, имея в принципе возможность избежать этого (например, путем отказа от борьбы)? Ясно, что мотивацией не может быть «удовольствие в будущем» и вообще какой-либо ожидаемый личный опыт: смерть — это конец удовольствию и конец всякому опыту. Мотивом для такого поступка должно быть что-то, находящееся «выше» и «вне» личного опыта. Короче говоря, что-то «святое». Но поскольку человек — существо цельное, то это «святое» не может существовать лишь в мире абстрактных идей или смутных эмоций. «Святое» репрезентируется символами («святынями»). Солдат перед атакой целует медальон с портретом любимой девушки, читает молитву или поднимает знамя и т.д. Можно привести миллионы примеров, но суть остается одна: есть символы, имеющие особое значение именно потому, что они «связывают» человека с тем, что находится вне его, и за что тот готов умереть (и убить). (Разумеется, могут быть и «антисвятыни» — символы, само существование и употребление которых является непереносимым для тех, кого убивают или хотели убить те, кто почитает эти символы. Отношение Людмилы Алексеевой к свастике — ярчайший пример.)

В случае публичной власти «священные» символы обязательно будут существовать, причем для того, чтобы она была сколько-нибудь устойчива, эти символы должны быть святыней для всего общества (иначе такая власть потеряет легитимность и долго не проживет). Сама сущность этих символов состоит в том, что некоторые символические/коммуникативные акты с ними в данном обществе будут наказуемы, несмотря на то, что в случае таких действий «отсутствует жертва преступления». Это просто неизбежность, обусловленная неизбежностью существования публичной власти как таковой; общество, в котором нет таких символов, не может существовать сколько-нибудь долго. И к либеральному обществу это относится точно так же, как к любому другому. Что, в свою очередь, означает, что либеральное общество и либеральное государство в том смысле, как их определяет Вадим Новиков, — это просто contradictio in adjecto.

Из этого в общем-то нехитрого умозаключения можно сделать некоторые интересные выводы. Во-первых, те примеры отступления либералов от принципа абсолютной свободы слова (свободы символических/коммуникативных актов), о которых упоминалось в начале заметки, — не глупость и не измена, а признак неустранимого противоречия, заложенного в фундамент либеральной доктрины. Во-вторых, становится намного более понятной эволюция либерализма от защиты свободы индивида к поддержке интервенционистского государства, навязывающего силой «либеральные» ценности. Обожествление государства — единственный концептуальный (но не реальный!) выход из фундаментального противоречия либеральной доктрины. Чтобы не возникло подозрения, что «либералы — это еще одна группа людей, обращающихся к государству с требованием сделать их образ жизни и мыслей обязательным», нужно всего лишь объявить либеральное государство земным божеством.

Итак, в конечном итоге я смею утверждать, что в обществе свободных людей какие-то «слова» (символические действия, не влекущие жертв) будут наказываться. Это неизбежно; без этого такое общество не сможет существовать. Вы спросите: «Что же ты предлагаешь запретить?» Отвечу: ничего не предлагаю. Потому что вопрос «Что в обществе свободных будет запрещено?» бессмыслен, если нет ответа на вопрос: «За что свободный человек готов умереть?»