Алексей Цветков / 6 августа

Иллюзорный реализм

Когда в Кремле впервые после распада Советского Союза сменился президент, многие вздохнули с облегчением — даже некоторые из тех, кто с подозрением относился к инспектору манежа, выкованному в недрах КГБ. Уж очень выгодно он отличался от предыдущего: мало того, что артикулировал членораздельно и появлялся на людях трезвым, так еще и экономику поначалу подтянул и во внешней политике стал выстраивать прагматический курс. Здесь не место разбирать, что в этом контрасте было от простых требований момента, а что — от сознательно принятого решения, но вполне очевидно, что новый президент приложил усилия, чтобы отмежеваться от непопулярных атрибутов предшественника.

Как отмечает обозреватель журнала Slate Джейкоб Вайсберг, политики, подобно генералам, обычно продолжают вчерашнюю войну. Имеется в виду, что им свойственно старательно исправлять ошибки предшественников, даже если эти ошибки уже не имеют отношения к текущему моменту. Среди примеров, которые он приводит, — Рональд Рейган, который, в отличие от Джимми Картера, вникавшего в каждую мелочь, имел обыкновение оставлять детали на усмотрение специалистов, или Билл Клинтон, который, компенсируя повышенный интерес Джорджа Буша-старшего к внешней политике, года два вообще не выходил на это поле.

Но в первую очередь Вайсберг, конечно, имеет в виду Барака Обаму, президентская стратегия которого еще в ходе избирательной компании выстраивалась как антипод практически всего, что предпринял Буш-младший.

Тут можно выстроить целую таблицу, но я ограничусь несколькими пунктами сравнения. Администрация Буша объявила войну террору, вторглась в Ирак, без суда и следствия интернировала подозреваемых в терроризме в Гуантанамо, прибегала к прослушиванию телефонов без судебного ордера, применяла «жесткие» методы допроса, которые их оппоненты квалифицировали как пытки, практически не оказывала давления на Израиль в его отношениях с палестинцами и арабскими соседями и всерьез рассматривала возможность военного удара по ядерным объектам Ирана, с которым отказывалась вступать в переговоры. Администрация Обамы вывела термин «война с терроризмом» из употребления, перенесла центр тяжести военных действий с Ирака на Афганистан, приняла меры к закрытию лагеря в Гуантанамо, опубликовала «пыточные» меморандумы министерства юстиции, потребовала от Израиля прекратить расширение поселений, а Ирану протянула условную пальмовую ветвь примирения.

Не всем этим мерам сопутствует одинаковая удача, и на некоторых из них явно лежит печать «вчерашней войны». Наиболее ярко, как мне кажется, этот маневр в пустоту воплотился в нынешних отношениях США с Ираном.

Попытки проложить новый путь строго по контрасту с предыдущим подразумевают, что ситуация в мире остается статичной, то есть курс должен сработать, что называется, «при прочих равных». Справедливо полагая, что силовой подход к иранской ядерной проблеме чреват множеством катастрофических последствий, нынешний Белый дом предложил Ирану вступить в прямые дипломатические отношения для ее решения и общей нормализации отношений. При этом, как пишет корреспондент New York Times Роджер Коэн, было подавлено сопротивление госсекретаря Хилари Клинтон и вице-президента Джо Байдена, чье отношению к Ирану — куда более настороженное, чем стратегия, которую Клинтон в своей нынешней функции должна воплощать в жизнь.

Но что здесь предполагалось под «прочими равными»? Согласно доктрине вчерашнего дня, на которой все это выстроено, Иран — теократическая исламская республика, стремящаяся к региональному доминированию и с этой целью развивающая свои ядерные мощности, поддерживающая силы, которые неблагоприятно влияют на мирный процесс на Ближнем Востоке, в том числе Сирию, вооруженную группировку Хезболла в Ливане и Хамас в Газе. Предполагается, что население в целом поддерживает правительство и разделяет его планы. Поскольку кнут в отношении Ирана до сих пор не срабатывал, решено прибегнуть к прянику.

Такая перемена курса пока не привела к существенным изменениям в отношениях с самим Ираном, но она уже вызвала замешательство в других ближневосточных странах. Прежде всего это суннитские арабские государства, в том числе дружественные США, которые опасаются усиления Ирана и переориентации всей региональной политики США на сближение с шиитами, как это уже отчасти произошло в Ираке. И, конечно же, это Израиль, который не верит в мирные намерения Ирана и видит в его ядерной программе прямую угрозу своему существованию.

С другой стороны, новый курс явно проводится в отношении страны, которой уже почти нет на карте и не совсем ясно, была ли она там раньше. Даже если не считать недавнее «переизбрание» президента Махмуда Ахмадинеджада государственным переворотом, многомиллионные демонстрации протеста в крупнейших городах Ирана и раскол в правящей мусульманской верхушке наглядно демонстрируют, что Иран, возможно, стоит накануне серьезных перемен. Кроме того, судя по лозунгам, с которыми оппозиция выходит на улицы, значительная часть населения страны явно не в восторге от ислама и теократического режима, а образ Америки в глазах этого населения далеко не так отрицателен, как казалось раньше. Участники протестов на улицах Тегерана спрашивали Роджера Коэна: «Где Обама?» Обама в это время отзывался о фактическом массовом восстании в очень сдержанном тоне.

На протяжении многих десятилетий внешняя политика США лавирует между двумя полюсами, идеализмом и реализмом, хотя оба термина не следует понимать чересчур буквально. Идеалист полагает, что мир, права человека и демократия должны быть приоритетом в повестке дня прогрессивного человечества, и государству надлежит всемерно содействовать их защите и укреплению во всем мире, прибегая, если того требует ситуация, к вмешательству во внутренние дела иностранных держав. Реалист указывает на тот факт, что средства любого государства, в том числе США, ограничены, что вмешательство в чужие дела часто приводит к нежелательным результатам. Поэтому любые этические и альтруистические мотивы следует из внешней политики исключить, она должна служить достаточно узко понимаемым национальным интересам страны.

Первый подход обычно ассоциируется с именем президента Вудро Вильсона, второй — с именем госсекретаря при Никсоне и Форде Генри Киссинджера. На практике ни тот, ни другой обычно не соответствует изначальным ожиданиям. «Безопасный для демократии» мир Вильсона стал ареной Второй мировой войны и постколониальных конфликтов на Балканах и Ближнем Востоке. В активе Киссинджера — тупик на Ближнем Востоке (где успех сопутствовал идеалисту Джимми Картеру), бесполезный детант с доживающим последние дни Советским Союзом и лишние годы ненужной войны во Вьетнаме, увенчанные позорной Нобелевской премией.

Последним по времени идеалистом был, как ни странно, Джордж Буш-младший, инициатор малоуспешной демократизации Ирака. Отчасти именно поэтому контрмеры, которые принимает сегодня Обама, нередко производят впечатление поворота в сторону реализма — и повышение давления на Израиль, и пока не слишком успешная «перезагрузка» отношений с Россией, и попытки достичь взаимопонимания с Ираном. Очень трудно играть в игру, правила которой меняются в ходе матча. Но в политике других игр просто не бывает, и пускаться в нее с заранее подготовленным набором ходов бессмысленно. Вчерашняя война так и останется вчерашней.

События в Иране показали, что в США, несмотря на все их ошибки в прошлом, по-прежнему видят оплот свободы — даже в таких странах, как Иран. И если в идеалистах наблюдателей порой шокирует несоответствие намерений и результатов, то реализм может отпугнуть потенциальных друзей самими намерениями. Когда-то этот простой урок был преподан уже упомянутому Джимми Картеру, который тоже пытался предпочесть прежний Иран новому, возникающему у него на глазах.

Иран сегодня стал одним из центральных направлений американской внешней политики, оттеснив даже Афганистан и Пакистан, не оставив реального шанса России, не говоря уже об Украине или Грузии. Судя по описаниям Коэна, при президенте создан мощный дипломатический аппарат во главе с неутомимым Деннисом Россом — для переговоров с Ираном Хаменеи и Ахмадинеджада, с государством минувшего дня.

Ни одна страна, в том числе США, сегодня не в состоянии переделать мир, идеализм никому не по карману. Но соблазн реализма в его киссинджеровской модели — мираж, он обрекает на штурм высот, которые давно никому не нужны. В свое время исламская революция в Иране изменила весь мир в малоприятную сторону. Было бы обидно в отместку Бушу прозевать светскую контрреволюцию, возвратный ход маятника. Нравственная позиция может сама стать аргументом в свою пользу, даже если не давать во имя нее воли рукам.