Алексей Цветков / 23 июля

Что остается

В свое время на спектакли по пьесам Эсхила стекалось все в Греции, что умело двигаться, хотя экономически это могли себе позволить немногие. Сегодня Эсхила ставят далеко не так часто, и редко в оригинале, а о том, чтобы на входе в театр была давка, не может быть и речи. «Глобус» Шекспира был открыт для всех сословий, и не только в смысле тарифов — популярность театра в его золотой елизаветинский век соперничала с другим излюбленным зрелищем лондонцев, травлей медведей. Сегодня постановка «Гамлета» или «Отелло» по необходимости попадает в обойму элитарных развлечений.

И проблема здесь вовсе не в том, что изобретение кинематографа обрекло театр на маргинальность: с одной стороны, фильм «Гамлет» в постановке Кеннета Брана никак не мог соперничать с «Титаником», а с другой, бродвейские театры, специализирующиеся в основном на мюзиклах, никто не дотирует, и успешные спектакли обычно приносят хорошую выручку. Только вот ни Шекспир, ни Эсхил обычно не попадают в бродвейский репертуар.

На протяжении тысячелетий своего существования искусство претерпело любопытную эволюцию. Когда-то оно казалось универсальным, хотя античные критики порой пеняли чрезмерно сентиментальному Еврипиду на заигрывание с чернью, а Шекспира многие упрекали в злоупотреблении каламбуром, самой «низкой» формой остроты. Но несколько столетий назад оно стало заметно расслаиваться — на элитарное и популярное, если прибегнуть к современным терминам.

Причины расслоения очевидны и отмечались многократно. Прежде всего, это концентрация населения в городах по мере развития ремесел и торговли на закате средневековья. В традиционной деревне с массовыми развлечениями туго, хотя и существовали ярмарочные жанры. Крупнейшей вехой стало изобретение книгопечатания и сопутствующий ему взлет художественной прозы — не всегда, впрочем, однозначно художественной. Сейчас на это не слишком обращают внимание, но стихосложение в допечатные времена играло в значительной мере мнемоническую роль, то есть способствовало запоминанию — сегодня никому не придет в голову писать на манер Лукреция пространную книгу по философии в стихах. Рост книжных тиражей шел параллельно распространению грамотности.

Дальнейший ход событий можно объяснить по-разному: консервативный философ вроде Хосе Ортеги-и-Гассета желчно именует нынешнюю ситуацию «восстанием масс», навязывающих обществу свои неандертальские вкусы, тогда как экономист просто указывает на уравновешивание спроса и предложения по мере освобождения рынка.

Какова же судьба «элитарного» искусства в эпоху массовой культуры — точнее, того, что некоторые из нас по-прежнему упорно именуют искусством в противовес развлечениям? Поучительнее всего взглянуть на судьбу так называемой «классической» (или, точнее, академической) музыки, которая, на взгляд многих, складывается сегодня наиболее драматично.

Ньюйоркская публичная радиостанция WNYC 93.9, которую я обычно слушаю, три раза в неделю по вечерам передает программы современной академической музыки, на что сегодня мало кто решается. По моим дилетантским наблюдениям, современная музыка распадается на три категории. К первой я отнесу произведения и стили, которые кажутся мне по-настоящему оригинальными, хотя стремление запомнить и прослушать вновь возникает редко. Вторую характеризует отчетливое желание ошеломить и поразить слушателя, не всегда приятно (вопрос о приятности обычно вообще не ставится), и очень скоро радио приходится выключить.

Интересна третья категория: обычно эта музыка, инструментальная или хоровая, как раз делает упор на приятности, но при этом сильно намекает на возвышенность, чтобы о ней плохо не подумали и не спутали с чем-нибудь более массовым — что-нибудь с отсылкой к барокко, часто с духовным содержанием. Я нарочно не назвал здесь ни одного имени, чтобы не затевать споров, на которые нет времени, но последнюю категорию легко проиллюстрировать: она обычно звучит, когда человек, мало что понимающий в современной музыке, пытается привести ее «хороший» пример в смежном жанре. Таков, скажем, покойный кинорежиссер Кшиштоф Кеслевский, непригодный из-за этого к просмотру.

Для меня не очевидно, какими средствами современная академическая музыка может преодолеть упадок интереса среди аудитории, но попытки подобного рода свидетельствуют о том, что и она не в состоянии противостоять моде — иными словами, спросу. Впрочем, в этом наблюдении нет ничего нового. Вот, например, история популярных ежегодных серий концертов BBC Proms (существующая, вопреки названию, с 1885 года), прослеживаемая музыкальным критиком газеты Financial Times Эндрю Кларком. В десятку наиболее излюбленных композиторов перед Первой мировой войной входили Шарль Гуно, Феликс Мендельсон, Франц Лист, Камиль Сен-Санс и Артур Салливен, которые сегодня, 100 лет спустя, там почти не звучат — Мендельсону несколько помог его 200-летний юбилей, но отмечен он был довольно скромно.

Сегодня исключительно популярен оперный Гендель, практически забытый почти на двести лет, а также огромные симфонические полотна Малера или Брукнера, на которые еще не так давно у публики не хватало терпения. Идут вниз акции Бетховена или Брамса, но зато сравнительно популярны Шенберг и Берг, которых когда-то полагали чересчур авангардными.

Значит ли это, что все идет своим чередом и что современные композиторы тоже дождутся своего восшествия на пьедесталы, пусть и с некоторым опозданием? Вряд ли. В пору пика популярности Гуно или Сен-Санса у них еще не было настоящих массовых конкурентов — современный шоу-бизнес далеко ушел со времен кафе-шантана. Взлет западной оркестровой музыки вообще уникален в мировой истории, и нет никакой гарантии, что он будет длиться вечно. В свое время масштабная эпическая поэзия была как бы сердцевиной высокого искусства, но сегодня мало кто всерьез сожалеет, что она полностью покинула сцену.

Но если вернуться к противопоставлению «высокого» и «низкого», то слухи о сравнительно позднем происхождении последнего тоже сильно преувеличены. Некоторые из необходимых для его процветания условий возникали в истории и раньше — например, концентрация городского населения с избытком досуга. Когда римский люмпен-пролетариат требовал «хлеба и зрелищ», он ни в коем случае не имел в виду Эсхила или даже Еврипида. Самым популярным видом развлечений, если не уходить совсем в сторону от «искусства», были так называемые «мимы», представления с простеньким юмором, порнографией и даже реальными публичными казнями, если того требовал сюжет (об этом как раз у Пастернака: «не читки требует с актера, а полной гибели всерьез», хотя актеров все же подменяли осужденными преступниками).

Но, конечно же, гвоздем досуга были массовые виды «спорта», скачки и гладиаторские бои.

До нас, однако, дошли все-таки не эти популярные сюжеты, справедливо канувшие в вечность, а стихи некоторых из лучших римских лириков, поэмы Энния, Лукреция и Вергилия, пьесы и письма Сенеки. Но это — тоже слабое утешение, ибо если бросить взгляд на последние века империи, в ее духовном продукте доминирует не столько поэзия, сколько литературная теория. Тут, конечно же, напрашивается ироническая параллель с нашим временем — с той разницей, что современная литературная теория в основном пронизана скепсисом, а позднеримская — благоговением, прежде всего перед Вергилием. С точки зрения вечности, как мне кажется, эта разница исчезает.

В свое время подобные размышления навевали на меня грусть — давали себя знать последние судороги юношеской бескомпромиссности. Теперь я пытаюсь смотреть на вещи шире: музыканты уходят, а музыка остается. Это не значит, что прогрессия бетховенов и генделей потенциально простирается в бесконечность. Вполне возможно, что прогрессия подходит к концу. Через 13 столетий после Вергилия был еще и Данте, но это лишь каприз судьбы. Но пока не прервалась наша историческая память (а это все, на что мы вправе рассчитывать), она сохранит именно эти имена. Имена кумиров римского плебса, наездников и гладиаторов, сохранились в основном на стенах развалин общественных туалетов. Это не желчный выпад, а голый факт.

Эндрю Кларк отмечает в конце, что классическая музыка остается в целом глубоко немодной, и это странным образом его утешает. Сомневаюсь, что подобное утешение разделили бы с ним Бетховен или Гендель. Но я понимаю при этом, что в основе аргумента лежит все та же дихотомия елисейских полей и стены туалета.

Согласно партитуре «Прощальной» симфонии Гайдна, одного из тех, кто нынче выпал из модного списка, музыканты в ходе исполнения один за другим задувают стоящие перед ними свечи, закрывают ноты и покидают сцену. Но музыка не предвещает своего окончания — она специально таким образом выстроена, хотя не каждый в состоянии понять горькую шутку.