Алексей Цветков / 13 июля

Литературный ковчег Newsweek'а

Назови это время как угодно, «собачьи дни» или «огуречный сезон», середина лета не мобилизует к духоподъемному чтению, и в редакциях популярных журналов раздается жужжание мозгов по поводу того, как увернуться от сезонного падения тиражей. Некоторые трюки известны давно, и в их числе — составление иерархических списков. Списки могут состоять из чего угодно: самые кусачие собаки, самые кривые огурцы, самые махровые пляжные полотенца — лишь бы приковать внимание. Журнал Newsweek решил слегка поднять планку и составил список сотни самых популярных книг. Именно такие игры с претензией охотно поднимают на смех журналы, рассчитанные на более взыскательный вкус, и в Newsweek'е об этом хорошо знают, а потому решили подстраховаться: список, который предлагают нашему видавшему виды вниманию на этот раз, — не просто выбор редакции, а мета-список, то есть выжимка из целого ряда других, в том числе Нью-Йоркской публичной библиотеки, каталога серии «Современная библиотека», рекомендаций книжного клуба Опры Уинфри и некоего колледжа Сент-Джон, а также якобы многих других. При этом формулу, по которой производились вычисления и присваивались ранги, читателю не выдают.

В итоге вышло еще смешнее: как известно, если лошадь спроектирована комитетом, получается верблюд. Впрочем, при взгляде на результат хочется вступиться и за верблюда.

Прежде всего я хотел бы поздравить братьев и сестер по языку: первое место все-таки взяла «Война и мир». А вот дальше идет цепь озадачивающих неожиданностей — я бы даже сказал, вгоняющих в досаду. И то, что в списке, помимо «Войны и мира», есть всего лишь одна русская книга (нет, не угадали, не «Доктор Живаго», а «Анна Каренина» — на 48-м месте) — еще не самая большая неожиданность.

Допустим, вполне закономерно, что в списке, составленном американским журналом, преобладает англоязычная литература, а среди этой последней — американская. Но поди пойми, почему «Гамлет» появляется лишь на 49-м месте, а ему предшествуют такие перлы художественного слова, как «Унесенные ветром» или «Широкое Саргассово море». Мильтон, боготворивший Шекспира, был бы несказанно удивлен, увидев, что его «Потерянный рай» обошел «Гамлета» на два места.

Получился скорее не верблюд, а кентавр, потому что в списке явно конфликтуют два принципа отбора: по художественным достоинствам и по популярности, плюс толика необходимой политической корректности. В результате Тони Моррисон прорвалась в сотню с двумя романами, а какой-нибудь Диккенс остался за бортом, без единого. Величайшим американским прозаикам Генри Джеймсу и Солу Беллоу тоже не нашлось места, зато есть «Ночь» Эли Визеля, или, уж совсем непонятно с чьей подачи, цитатник Мао Цзэдуна. И что здесь делает Пруст в соседстве с Дорис Лессинг? Радует, что составители догадались включить в свои святцы шедевры детской литературы, такие как «Винни-Пух», «Ким» или «Ветер в ивах», — но зачем же тогда обидели Льюиса Кэррола?

Можно, конечно, долго покатываться со смеху по поводу этой неуклюжей попытки и невинность соблюсти, и капитал приобрести, но в таком случае мои собственные мысли были бы ненамного глубже соображений составителей списка. Мне, однако, при чтении этого духовного скоросшивателя приходит в голову кое-что другое: как выглядел бы этот перечень, или, скажем, его менее скорбноглавый вариант, если бы он был составлен русской редакцией для русской аудитории? В таком сравнении смысла все-таки несколько больше, чем в каждом из списков по отдельности, поскольку в случае удачи оно могло бы пролить некоторый свет на разницу мировосприятия и литературного пейзажа обеих стран. И не так уж важно, что в России любовь к составлению подобных списков слабее, — по крайней мере, я не припомню попыток дотянуть их до сотни. Дело в том, что совпадения тут, как мне кажется, гораздо важнее, чем неизбежные расхождения, а я не уверен, что за пределами первого десятка их будет так уж много.

Поскольку я не располагаю редакционным штатом и волшебной формулой, все претензии за возможные просчеты и глупости можно адресовать лично мне.

Вместо того, чтобы составлять гипотетический «русский список» с нуля, я попытаюсь ужать американский, отсекая от него призеров, маловероятных в нынешних границах РФ, а затем добавлю отечественных авторов.

Первыми я пускаю под нож политкорректных кандидатов — не потому, что все их произведения одинаково плохи, а просто потому, что политкорректный выбор кажется мне некорректным эстетически. До свидания, Тони Моррисон, Эли Визель, Дорис Лессинг (три нобелевских лауреата одним махом), Элис Уокер, Карл Маркс, председатель Мао, а также, по феминистскому списку, Вирджиния Вульф. Сюда же добавлю экологического классика Рэйчел Карсон — ее нашумевшая в свое время «Безмолвная весна» сегодня читается с невольной усмешкой. Сюда же — нигерийца Чинуа Ачебе, чей роман «Все вдребезги» действительно хорош, но широкого резонанса в современной русской аудитории не имеет.

Следующим, примерно таким же по объему списком на исключение будет «американский» — многие из этих книг вполне заслужили места в первой сотне, иные просто замечательны, но русскому составителю вряд ли придут в голову. Это такие классические в США труды как «Демократия в Америке» Алексиса де Токвиля, «Воспитание Генри Адамса» Генри Адамса, «Человек-невидимка» Ральфа Эллисона и некоторые другие.

И, наконец, самая тяжелая и болезненная операция — удаление книг, многие из которых я просто люблю, но хорошо понимаю, что по эту сторону обоих океанов они не обрели себе подобающей славы. Выбор этот во многом произволен, и не все согласятся с каждым пунктом, но этот кровавый труд необходим для расчистки территории. Это, например, «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, «Путь в Индию» Э.М. Форстера, «День саранчи» Натаниэля Уэста — и даже уже упомянутый «Потерянный рай».

В итоге на операционном столе остается менее полусотни книг — в том числе, увы, «Унесенные ветром», поскольку выбор по популярности полностью игнорировать тоже невозможно. Теперь предстоит добавить русскую половину, хотя многие книги в ней — переводные. Я настоятельно обращаю внимание на то, что это — не мой список, а мета-попытка, пусть и основанная в основном на слухах и сплетнях.

Проще всего восстановить справедливость в отношении Достоевского — Newsweek поступил по отношению к нему грубо, ибо он любим в США уж никак не меньше Толстого и в подобные списки обычно включается. Очевидны также такие авторы, как Пушкин, Гоголь, Чехов, Белый, Олеша, Хармс, Булгаков, Платонов, русский Набоков, Саша Соколов, Битов. Некоторых, не упоминая здесь их имен, я включу просто потому, что не хочу делать список слишком личным и учитываю вкус сегодняшней российской аудитории даже там, где его не разделяю.

Несколько труднее с популярной частью — например, с детективами и просто бестселлерами, которые американские составители в свой список включили. У русской аудитории предпочтения и вкусы иные, и если, допустим, Б. Акунин сомнения не вызывает, то все прочее под сильным вопросом. Что касается поэзии, то ее американские составители практически обошли стороной, но заменить Уитмена на Мандельштама имело прямой смысл. Я исправил также детскую часть списка, заодно воспользовавшись случаем реабилитировать «Алису».

С результатами моего скорбного труда можно ознакомиться здесь. Никаких попыток выстроить иерархию я не предпринимал. Получился в любом случае странный гибрид моего собственного вкуса и других, для меня неприемлемых, но ведь таков и образец, из которого я исходил.

Что можно сказать, сравнивая эти два списка? Можно, конечно, сказать, что второй составлял я сам в одиночку, и он поневоле приобрел несколько пародийный характер. Но некоторые наблюдения общего порядка все же возможны. Если американцам (с учетом злостно пропущенного Достоевского) больше нравятся наиболее прославленные произведения русской литературы, то русские в американской литературе тяготеют скорее к маргинальному, и даже у классика Фолкнера предпочитают невыносимо нудную трилогию о Сноупсах, которая на родном языке прочно забыта. Американские дети (и тут я всецело на их стороне) предпочитают произведения англоязычных писателей, русские больше приучены к скандинавским. Детективные романы, излюбленные американцами, лично мне намного ближе и интереснее, чем то, что читают в этом жанре русские. Любимых в России переводных авторов я тщательно избегаю.

А если чуть посерьезнее, то русские, как мне кажется, намного меньше, чем американцы, интересуются собственным прошлым — это тем парадоксальнее, что у русских прошлого не в пример больше. Русские может быть меньше, чем американцы, понимают, кто они такие. И этот зазор понимания специалисты для краткости именуют духовностью.