Алексей Цветков / 6 июля

Демократия и ее прилагательное

Президент США Джордж Буш сверг иракского диктатора Саддама Хусейна с целью установления в стране демократии и последующего «эффекта домино» — ситуации, в которой соседние диктаторские режимы, наблюдая преимущества демократического устройства, должны будут постепенно сами трансформироваться в нужную сторону. Во всяком случае, таковы были объявленные мотивы (если оставить в стороне безуспешные поиски оружия массового уничтожения) и планы неоконсервативной группы политологов, разработавших внешнеполитическую платформу администрации США.

Множество критиков, умиляясь собственной проницательности, тотчас принялись разоблачать эту фикцию, утверждая, что истинной целью операции была иракская нефть. Ни один из них не потрудился при этом хотя бы в общих чертах набросать юридический механизм присвоения этой нефти или объяснить, почему в свое время американские нефтяные корпорации безропотно покинули Саудовскую Аравию, когда она этого потребовала. Между тем, уже сейчас очевидно, что иракская война стала самой дорогостоящей в истории США со времени Второй мировой: триллион долларов к настоящему моменту, и счет еще не закрыт. А что касается нефти, то самый крупный контракт на нее недавно заполучила китайская государственная компания Sinopec, тогда как американские компании по-прежнему мнут картузы в прихожей. Но критикам США никогда не приходило в голову оправдываться перед лицом неудобных фактов.

Показать, что американская администрация действительно добивалась в Ираке демократии, довольно легко с помощью простого анализа возможных мотивов, но сегодня он практически бесполезен, поскольку с демократией дело обстоит немногим лучше, чем с нефтью. Совершенно не очевидно, что ее слабые ростки уцелеют после вывода американских войск, равно как и то, что уцелеет сам Ирак. Даже администрация Буша в последние годы делала упор на стабильность и безопасность, а не на демократию. Аналогичный урок, судя по всему, преподносит и Афганистан.

В последнем номере журнала Atlantic Эндрю Басевич предлагает радикально снизить ставки и не пытаться навязать афганцам то, к чему они явно не имеют вкуса, то есть забыть на время о демократии. Афганистан никогда в своей истории, даже в сравнительно благополучные времена, не управлялся из единого центра в Кабуле, и перестройка векового образа жизни может дорого обойтись, и в деньгах, и в человеческих жизнях. Басевич советует нынешней администрации предоставить свободу местным вождям, оказывая им содействие в борьбе с талибами, и не чинить того, что не сломалось.

Слово демократия столь многократно повторялось в последние десятилетия, что из него вытряхнули последние остатки смысла. Кроме того, в определенных кругах его давно принято употреблять с эпитетом, как бы затем, чтобы пополнить смыслом извне: то, скажем, была «народная демократия», теперь вот есть и «суверенная». Над подобным словоупотреблением многократно насмехались, не в последнюю очередь Джордж Оруэлл в известном эссе о выхолащивании политического языка.

Но на самом деле эпитет все же необходим, и это отметил несколько лет назад американский публицист Фарид Закария. Он перечислил массу примеров, когда на гребне посткоммунистического энтузиазма выборы, проведенные во многих странах мира, приводили к власти деспотов нового образца, ничем не лучше прежних, захвативших эту власть силой. Эти формально демократические режимы ставили свой мандат выше закона и считали себя вправе игнорировать права граждан. Из всех возможных демократий, по мысли Закарии, есть только одна, за которую имеет смысл бороться: либеральная демократия.

Составные части этого термина не являются простой тавтологией. Демократия представляет собой форму общественного устройства, либерализм — систему ценностей. Исторически демократия предшествовала либеральной идее. Классические Афины, где она зародилась, были элитарным и нетерпимым обществом. Демократию без прилагательного слишком легко переоценить. Во-первых, она подразумевает, что население страны имеет общие интересы, доминирующие над частными и групповыми, — то есть, что оно представляет собой нацию, а не конгломерат этнических и религиозных групп. Кроме того, в отсутствие власти закона в конечном счете безразлично, сколько голосов получил президент или правящая партия. И никакая демократия не устоит под натиском массивной коррупции — зачем бороться за голоса электората, которые проще купить в момент благоприятной рыночной конъюнктуры?

Судя по всему, никто в предыдущей администрации даже не пролистал статью Закарии. Афганистан и Ирак — классические примеры наскоро опоясанных единой границей разнородных общин, ищущих не согласия, а господства. В Ираке, в том числе при Саддаме, тон задавали сунниты, а попытка американских реформ не уравняла всех в правах, а привела к власти шиитское большинство, которое пытается диктовать свою волю остальным группам и вызывает тревогу в соседних арабских странах. В Афганистане местные этнические вожди привычно игнорируют кабульское правительство. Полагать, что все они забудут свои наглядные интересы ради абстрактных, наивно.

Гражданское общество, построенное на либеральных идеях неотъемлемых прав личности и равенства перед законом, не является автоматическим атрибутом демократии, его формирование во всех известных случаях либо предшествовало демократическим реформам, либо шло параллельно этим реформам. В его отсутствие в лучшем случае возникает нелиберальная демократия, и длится она недолго. Отсутствием структур гражданского общества объясняется крах «цветных» революций в Украине, Грузии и Киргизстане — задним числом легко понять, что он был практически неизбежен, а в случае ливанской революции залогом неудачи стала религиозная разрозненность населения.

Теоретически мы оказываемся в порочном круге — демократия без либерализма бесполезна и даже вредна, поскольку недолговечна и порочит собственное имя, а либеральные идеи не укоренишь в головах электората с помощью организованных западными консультантами выборов и наскоро состряпанных конституций.

Есть, однако, немало примеров, убеждающих, что запрячь коней впереди телеги все-таки можно. Известная американская журналистка Энн Эплбаум описывает эволюцию марроканской монархии на протяжении последних десяти лет. Король Хассан II, сменивший на престоле своего отца Мохаммеда VI, обещал трансформировать жесткую абсолютную монархию в конституционную, и в целом сдержал свое обещание. Сегодня в Марокко сравнительно свободно функционируют оппозиционные политические партии, действуют правозащитные организации, проводятся митинги и существует реальная свобода СМИ. Хассан также признал преступления против прав человека, допущенные его отцом. Пока что эта свобода имеет реальные пределы, и поддержка радикального ислама или повстанцев Западной Сахары чревата свиданием с полицией, но направление явно выбрано верное. Успешным примером такой трансформации было также правление испанского короля Хуана Карлоса в первые годы после кончины диктатора Франсиско Франко.

Примеры такой либеральной эволюции общества, не обязательно под эгидой монарха, приводил и Закария в уже упомянутой статье. Южная Корея сформировалась как гражданское общество в годы жесткого авторитарного режима, и такие же метаморфозы происходят в Сингапуре с его патерналистским образом правления.

Значит ли это, что путь к либеральной демократии непременно начинается с монаршего престола или бронированного кулака, что стране, не вызубрившей азы Локка, Канта и Милля, обязательно нужен в начале пути Пиночет, Ли Куан Ю или генерал Макартур? Эта концепция была популярна в России в первые постсоветские годы, но она игнорирует наглядные примеры стран Центральной и Восточной Европы, которые вполне обошлись без кнута и дыбы.

Выставлять в качестве жупела демократию любой ценой или даже экономические реформы в отсутствие твердой законодательной базы — верный путь к провалу, не от диктатуры к свободе, а наоборот. И в этой ошибке, как мы теперь понимаем, повинны не только сами абитуриенты демократии, но и те, кто пытался механически ее навязывать, игнорируя и факты, и теорию, — в том числе администрация Джорджа Буша. Никакие точечные бомбардировки и гарвардские консультанты не ускорят формирования национального консенсуса или правосознания.

Президент Барак Обама отверг неоконсервативный рецепт и обещал, что демократия больше не будет экспортироваться на острие штыка. Но это вовсе на значит, что диктаторам в телевизорах и фельдмаршалам трубопроводов теперь можно вздохнуть спокойно. Пиночеты, Ли и Макартуры приходят и уходят. Локк, Кант и Милль остаются, и только они на самом деле составляют реальную угрозу и бронированному кулаку, и нефтяному престолу.