Алексей Цветков / 11 июня

Право на грех

Человеку, побывавшему в США и Европе, наверняка бросился в глаза контраст между этими двумя частями света — может быть и не самый резкий, но один из наиболее очевидных. В любом из газетных ларьков большинства европейских стран обычно выставлены журналы с фотографиями обнаженных тел — преимущественно женских, конечно, — для мужских рынок несколько уже. За много лет жизни в Европе я не помню, чтобы это вызывало особые нарекания, несмотря на то, что картинки эти постоянно видят, в числе прочих, и дети.

А вот в США вы ничего подобного не увидите. А если увидите, то немедленно увидите и полицейского, подошедшего выписать штраф.

Или вот еще контраст: в Европе нередко можно встретить на улице людей, открыто потребляющих алкогольные напитки, хотя большей частью это люди невысокого социального статуса. В США такая попытка опять же чревата разговором с полицией. В Нью-Йорке еще помнят времена, когда санкций можно было избежать, упрятав фляжку или бутылку в бумажный пакет, но очередной закон положил конец этой нехитрой конспирации.

Меня в данном случае интересует даже не сам контраст, а его исторические причины. О них рассуждает в пространном эссе, опубликованном в журнале Standpoint, британский философ Роджер Скратон. Взглядов он придерживается весьма консервативных, не в экономическом, а в этическом и социальном плане, и в этом смысле он — человек, с которым мне очень по душе не соглашаться. Но, конечно же, не с каждой фразой. Скратона в данном случае интересует, каким образом сложилась ситуация, когда многие из прежних табу фактически сняты, но общество накладывает на нас новые — без особой, на его взгляд логики. Он, конечно, пишет о Соединенном Королевстве, где нравы отличаются как от континентальных, так и от американских, но с последними есть много общего. Начинает он как бы издалека, с осуждения пороков, пьянства и внебрачного секса. Под пьянством он понимает неумеренное потребление алкоголя, обычно в компании, не столько с целью задушевной беседы, сколько с намерением утратить над собой контроль. Здесь он, пожалуй, прав, хотя в США этим занимаются в основном студенты младших курсов, да и в Англии, как явствует из приведенных на сайте читательских писем, они же. Его аргументы против неразборчивого и раннего секса вполне стандартны — дескать, допустимо это только при наличии большого чувства и желательно в семейных узах. Интересно, однако, что винит он в этих современных неприятностях пуритан-кальвинистов, давно покинувших исторические подмостки. Якобы они запрещали народу простые радости, и когда в конечном счете он к ним прорвался, то стал предаваться им неумеренно.

Роджер Скратон придерживается выдвинутой в свое время Аристотелем теории добродетелей, против которой и я ничего не имею, хотя образцом себя никак не считаю. Аристотель полагал, что пороков в чистом виде практически не бывает и что пороком может стать любая практика, которой человек предается чрезмерно. Остается открытым вопрос, в какой мере борьбу с человеческими пороками должно вести государство.

В том, что современные государства, в том числе основанные на либеральных принципах, такую борьбу ведут, сомневаться не приходится. В качестве примера Скратон приводит набирающий силу крестовый поход против курения, и тут, конечно, нельзя не признать, что он нередко достигает пародийного накала — в кино и по телевизору сегодня можно увидеть любые формы насилия и секса, а вот сигарету — крайне редко. Более того, сама история подвергается цензуре, и фотографии знаменитых курильщиков, на которых они этому занятию предаются, либо изымаются из открытого обращения, либо подвергаются цензуре с помощью фотошопа.

Все эти тезисы Скратон приводит лишь в качестве вступления, поскольку его эссе, довольно пространное, посвящено в основном апологии употребления алкоголя, умеренного конечно, а не пьянства, и воспеванию исторической роли вина, пива и виски в развитии цивилизации, прелестей легкого опьянения, а также, совершенно неожиданно, традиционным ритуалам английского паба — в частности, обычаю посетителей по очереди выставлять выпивку всей компании. Особый упор сделан на противопоставлении алкоголя другим наркотикам, эффект которых Скратон описывает довольно неправдободобно, без малейшего понимания предмета, и безоговорочно осуждает. Из чего непредвзятый читатель волен сделать вывод, что автор — большой любитель выпить, не откажется от хорошей сигары, а к нетрадиционным способам интоксикации, видимо, никогда не прибегал. В связи с этим его анализ ситуации, довольно типичный для лиц подобного образа мыслей, особого доверия не заслуживает, и я позволю себе привести альтернативный, по возможности отвлекаясь от личных слабостей и предрассудков.

Аргумент о пуританском наследии сформулирован весьма неубедительно, и один из уже упомянутых читателей напоминает Скратону, что пуритане вовсе не запрещали алкоголь, что хозяин таверны был у них весьма уважаемым персонажем, наблюдавшим как раз за умеренным потреблением в полном согласии с Аристотелем. А вот контрасты между Европой и Америкой, отмеченные мной в начале, как раз и представляют собой часть пуританского наследия в последней, и в этом смысле если кто и является пережитком пуританизма, так это сам уважаемый философ, ведущий, в частности, борьбу с сексуальным образованием в британских школах. Лично я не замечал, чтобы отсутствие табу на обнаженное тело и публичное распитие алкоголя превратило континентальную Европу в царство разнузданного секса, алкоголизма и насилия.

Характерно, что Скратон, осуждая неумеренность в аристотелевском смысле, не прибегает к слову «порок», вышедшему из употребления в словаре современной морали, а пользуется термином «грех», совершенно нетипичном для древнегреческой философии. Понятие «греха», характерное именно для христианства, возникло вместе с христианством, другие религии имеют заповеди и табу, которые верующие не должны преступать, идея вины универсальна, но идеи греха с симметричным ей понятием покаяния за пределами христианства не существует. Роджер Скратон, таким образом, выдает пуританина в самом себе. Давать нам советы он имеет полное право, но те из нас, кто не разделяет его конфессии, имеют такое же право их игнорировать.

Если бы философ чуть вышел за рамки произвольно определенной им географии, он мог бы убедиться в существовании контрпримеров. В России, например, кальвинизм и не ночевал, но пьянство и алкоголизм не являются чем-то исключительным. Можно доискиваться причин этого бедствия, но анализ, предлагаемый Скратоном, тут явно не годится.

В эссе, по поводу которого я затеял эту дискуссию, Роджер Скратон не рекомендует прямого вмешательства государства в порядок вещей — он, скорее, обвиняет государство в чрезмерном патернализме в области курения. Но он ни словом не обмолвился о мерах по борьбе с наркотиками, практикуемых рядом государств, в первую очередь Соединенными Штатами. Согласно статистике, каждый четвертый заключенный в мире отбывает срок наказания в пенитенциарной системе США, и значительная часть отбывающих попала в эту систему из-за наркотиков. В результате так называемой «войны с наркотиками», которую страна ведет уже десятки лет, соседняя с ней Мексика, через которую проходят основные контрабандные маршруты, превратилась в настоящее поле битвы. Кто-нибудь должен объяснить Скратону, что алкоголь и табак — точно такие же наркотики, как марихуана и героин. И что государству, которое взялось блюсти моральный облик своих граждан, надо как минимум проявить последовательность. То есть, извините за прямоту, либо трусы надеть, либо крест снять.

На самом деле история США в том, что касается борьбы с алкоголизмом и откровенными журнальными обложками, значительно сложнее, чем кажется Скратону: тут и история с конституционной поправкой о запрещении алкоголя, и влияние христианского фундаменталистского сегмента населения. Политикам так или иначе приходится маневрировать на плацу под надзором электората. Тем не менее, либеральное государство не должно забывать, что его основная роль — защита своих граждан от насилия со стороны других граждан и возможной внешней угрозы. Дорога по направлению к патернализму — это всегда авторитарный выбор. Государство — не религия, мы не наделяем его моральным авторитетом, дающим ему право исправлять наши «пороки». Наше право курить, что нам вздумается, и смотреть картинки, какие нам нравятся, кому-то может не показаться фундаментальным — пока у него самого не вырвут из рук фужер с Chateau Lafite, а изо рта — Hoyo de Monterrey.