Алексей Цветков

Блеск и нищета атеизма

Алексей Цветков

Постмодернизм миновал, и потрепанная им культура пытается зализывать раны, но отдельные партизаны продолжают пускать поезда под откосы. Машиниста, однако, провести все труднее, и выбор тактики становится все более нестандартным. Вот, скажем, Терри Иглтон, известный британский профессор литературы марксистского извода, выпустил новую книгу под названием «Разум, вера и революция», в которой защищает именно веру в Бога. В сплочении марксистов вокруг хоругвей российская аудитория ничего нового не увидит, но цели Иглтона совсем иные, чем некогда у КПРФ, и хотя тоже оппортунистические, но в гораздо более возвышенном смысле.

Дело в том, что в последние годы вышло сразу несколько влиятельных и популярных книг ведущих проповедников атеизма, таких как Дэниэл Деннет, Ричард Докинз, Кристофер Хитченс и Сэм Харрис, с которыми Иглтон считает нужным полемизировать, поскольку они — сторонники либерализма, капитализма, науки и всего прочего, что постмодернисту ненавистно. Если либералы — за прогресс, то уважающий себя постмодернист считает своим прямым долгом встать под знамя реакции и обскурантизма.

Метод полемики выбран испытанный: Иглтон громит воображаемого собирательного оппонента, которому он дал смешную сатирическую кличку Дитчкинс, а стиль всей книги русскому читателю напомнит известные письма Мартину Алексеевичу из «Нормы» Владимира Сорокина, которые начинаются вроде бы вменяемо, с рассуждений о парниках, клубнике и огурцах, а заканчиваются матерной руганью, разбрызгиванием ядовитой слюны и распадом речи на составляющие фонемы. Так что я об этой книге лучше больше не буду.

Но если без лишних нервов, книги Докинза, Хитченса и их единомышленников заслуживают серьезной оценки и критики, и недостатка в ней не было. Их, как правило, обвиняют (насколько справедливо — вопрос отдельный) в чрезмерной казарменной прямоте, фанатическом безбожии, подтасовке фактов и непонимании истинной природы религии. Интереснее, однако, упреки не с религиозного фланга или из уст нигилиста, вставшего на защиту абсолюта, а из лагеря единомышленников.

Известный британский философ Саймон Блэкберн тоже не верит ни во что потустороннее, но его личный идеал безбожника — не Докинз, а Дэвид Юм, на мой взгляд, одна из самых обаятельных фигур в истории западной философии. Не то чтобы, допустим, Канту, который был душой застольных бесед, не хватало личного обаяния, но в его дошедших до нас трудах оно не очень просматривается, тогда как многие произведения Юма отличает простота без нарочитости, тонкая ирония и уважение к читателю, граничащие, не побоюсь этого слова, с грацией. Именно Юма, никогда не именовавшего себя атеистом, Блекберн избрал для противопоставления современным антирелигиозным правдорубам.

Основной аргумент против религии Юм излагает в «Диалогах о естественной религии», и я попробую передать его в еще более сжатой форме, чем это делает Блэкберн. Некто Филон, явно отождествляемый автором с самим собой, представляет позицию скептика. Один из его собеседников, Клеанф, олицетворяет близкую к традиционной религиозную точку зрения, выводящую существование Бога из разумности мироустройства. Другой, Демея, верит в Бога философов, идеального, полностью потустороннего и не имеющего точек соприкосновения с нашим миром.

В ходе спора Филон вначале объединяет силы с Демеей и наголову разбивает Клеанфа, чья теория никак не сочетается с наглядным, порой вопиющим несовершенством мироздания. Затем, уже в союзе с посрамленным Клеанфом, он обрушивается на Демею. Атрибуты философского Бога по определению для нас непостижимы — с какой стати его себе воображать, предполагать существование чего-то, о чем мы ничего не знаем, не узнаем, да и не вправе ничего сказать? И даже если допустить, что он существует необходимо (доказательство, опровергнутое Кантом и еще раз Бертраном Расселом), этот атрибут необходимости легко перенести на уже существующий мир, не умножая понапрасну сущностей.

Иронический прием Юма приводит к тому, что именно религиозные собеседники Филона в результате такого разоблачения предстают фактическими атеистами, тогда как сам он скромно остается в стороне, никакой платформы не выдвигая. Назвать кого-то атеистом даже в эпоху Просвещения не было похвалой, и по отношению к себе Юм этого термина не употреблял.

Эту позицию деликатной иронии Саймон Блэкберн явно противопоставляет воинствующему безбожию сегодняшних атеистов, и хотя он не полемизирует с ними прямо, контуры этой полемики читатель может легко набросать сам. Большинство из упомянутых выше борцов с религией обычно бросает в одну кучу как философские аргументы, не устаревшие со времен Юма, так и аргументы сиюминутные, исторические и социальные — в частности, любят упоминать нехорошие стороны исламского и христианского фундаментализма, хотя это явления сравнительно недавние. А для убедительности нанизывают и многое другое, в том числе крестовые походы, инквизицию, погромы и религиозные войны. Можно подумать, не будь религии, человечество являло бы образцовый пример кротости и братолюбия.

Эта неразборчивость в аргументации снискала воинствующим атеистам славу приверженцев особой «безбожной» религии: людей, якобы «верующих» в то, что Бога нет. Это, конечно, логически порочный аргумент: я не верю в то, что в подмосковных лесах водятся мамонты, но я не «верую» в их отсутствие, не делаю из него культа. С другой стороны, разве трудно понять гнев людей, которые в большинстве современных обществ, в том числе в некоторых либеральных, низведены на уровень граждан второго сорта только за то, что они не пытаются выдавать конформизм за убеждения?

Для мировоззрения Юма впоследствии было придумано особое слово, «агностицизм», которое сегодня применяет к себе большинство людей, не верящих в Бога, но и не пытающихся логически проанализировать несостоятельность религиозной доктрины. Такой ярлык несправедлив по отношению к великому шотландскому философу: чего у него было в избытке, так это интеллектуального любопытства. Он просто не соглашался на уравнивание в правах факта и мифа. Юм не был ни агностиком, ни постмодернистом.

Фанатики есть среди приверженцев любого мировоззрения, и религия здесь далеко не составляет исключения. Советские атеисты сталинских времен легко обойдут на дистанции и Торквемаду, и бен Ладена. Я могу понять возмущение Хитченса и Докинза, я вполне его разделяю, и в чем-то я пессимистичнее их, поскольку не рассчитываю, что крестовый поход против атеизма когда-либо прекратится и однажды неверующие окажутся в большинстве. Но если такое случится, я надеюсь, что они не соблазнятся дурным примером и не примутся нахлобучивать колпаки с бубенцами на своих религиозных братьев и сестер. Теоретически безбожнику ничто не мешает заключить мир с религией, если она не посягает на его права. И Блэкберн, и даже Иглтон приводят распространенный «эстетический» аргумент в защиту религии: ее надо сравнивать не с наукой (хотя она изрядно потрепала ей нервы), а с музыкой или балетом, к которым логические возражения неприменимы и от которых нет вреда, если только нас не собирают в кордебалет на стадионе и не включают на всю ночь установку в сотню децибелл за стенкой.

Верующие, естественно, вольны смотреть на атеистов как на филистеров, не признающих существования чего бы то ни было, если этого нельзя попробовать на зуб или придавить каблуком. Есть, надо полагать, и такие. Но если развернуть, вернее перевернуть, аргумент с мамонтами в подмосковном лесу, то даже не веря в них, можно допускать, что в лесу есть много всего, о чем мы не знаем и о чем большинство из нас никогда не узнает — одни потому, что никогда туда не заглянут, а другие — потому, что просто не догадаются внимательно осмотреться, да и от внимательного взгляда многое укроется, на то он и лес. Атеизм, как, впрочем, и религия, постоянно нуждается в дозе смирения, в противном случае и то, и другое становится невыносимым. Если жрецы не будут вносить поправки в физику и биологию, то я обязуюсь не ходить в их храмы и не корчить издевательские гримасы перед алтарем.

Бога нет — по крайней мере, нам не удалось придумать такого, который был бы логически или хотя бы нравственно состоятельным. Но это не значит, что существует только то, что мы в состоянии осмотреть и изучить в течение нашей слишком короткой жизни. В конечном счете безбожный филистер — зеркальное отражение религиозного; первый тупо уверен в том, что никакой тайны в мире нет, второй — что эта тайна целиком ему открыта. По словам еще одного философа, Людвига Витгенштейна, «о чем нельзя говорить, о том надлежит молчать», а мы ведь именно об этом пытаемся прожужжать друг другу все уши.

7 мая 2009