Алексей Цветков / 23 апреля

Наше бывшее все

Хотя главная судьба литературы — у себя на родине и на собственном языке, ее верхний эшелон всегда имеет запасный путь в будущее, в переводах. В странах, где издательское дело поставлено на твердую ногу, существует традиция по прошествии известного времени заново переводить иноязычных классиков: с одной стороны, это осовременивает иногда уже порядком замшелую версию, а с другой — позволяет, опираясь на кумулятивный опыт предшественников, хотя бы на малую долю сократить разрыв между оригиналом и копией. А если учесть, что подобные вехи обычно рецензируются, произведение литературы теоретически может оказаться на чужом языке живее, чем на собственном.

Это последнее допущение, содержащее, конечно, долю фантазии, трудно применить к А. С. Пушкину, поскольку уже сложилось мнение, что переводы ему не очень идут на пользу и не доносят до иноязычного адресата всех тонкостей, доступных нам. Тем не менее, попытки не прекращаются, и они не бесплодны. Только что вышел очередной новый перевод «Евгения Онегина» сделанный Стэнли Митчеллом. Пушкин принадлежит к числу авторов, чей читатель не иссякает, хотя и не обязательно изобилует: он входит в ряд университетских программ, так что студентам приходится покупать его книги. Классическая серия издательства Penguin, в которой вышел новый перевод, как раз и принадлежит к числу такого рода стандартных учебных пособий.

Не будучи ни студентом, ни пушкинистом, я вряд ли эту книгу приобрету, оригинала мне хватает за глаза. Но судя по образчикам, приведенным в рецензии Рэйчел Полонски на страницах литературного приложения к британской Times, перевод более чем адекватен, его стихотворная ткань выстроена естественнее, чем в предыдущих попытках, хотя русский четырехстопный ямб по-прежнему сопротивляется экспорту в чересчур полноударный английский, а бедность английской рифмы заставляет Митчелла временами прибегать к неточной, что во времена Пушкина было бы сочтено вопиющей неаккуратностью. Кажется, однако, что пределы возможного уже почти достигнуты.

Но этот новый перевод — не единственный повод для рецензии, Полонски пишет также о книге Эндрю Кана «Лирический интеллект Пушкина». Кан, судя по всему, проложил новую дорогу в пушкиноведении, области, которая сегодня не во всех странах развивается одинаково успешно. Он попытался проникнуть в сознание поэта через круг его чтения. Речь идет не просто о наборе цитат и выписок: автор, пользуясь каталогом личной библиотеки поэта, составленным Б. Л. Модзалевским, прочитал сотни томов на французском, русском и английском и попытался проследить судьбу мест, отмеченных Пушкиным в тексте, в его творчестве. Для большинства из нас сегодня эти истоки — потерянная страна.

Пушкин, конечно же, не прототип Онегина, но многие из черт героя, его взглядов и интеллектуальных интересов совпадают с авторскими. Татьяна, изучая в отсутствие Онегина его библиотеку, находит в книгах те же способы читательских помет, какие были свойственны Пушкину, в частности отчеркивание ногтями, о красе которых одинаково беспокоились оба. Что же она там обнаружила? Вот набор авторов, чьи книги Онегин брал с собой в путешествие, из пушкинского наброска к роману: Юм, Робертсон, Руссо, Мабли, Гольбах, Вольтер, Гельвеций, Локк, Фонтенель, Дидро, Ламотт, Гораций, Цицерон, Лукреций. А теперь попытайтесь найти пару-тройку совпадений с вашим сегодняшним.

Когда-то Белинский назвал «Евгения Онегина» энциклопедией русской жизни. Этот тезис легко оспорить, но предположим, что Белинскому виднее, он, в отличие от нас, сам жил в те времена. Частью энциклопедии является и главный герой — он, конечно, в какой-то мере шарж, и Полонски напоминает об инциденте, положившем конец дружбе Владимира Набокова и известного американского критика и публициста Эдмунда Уилсона. Рецензируя набоковские комментарии к его же переводу «Онегина», Уилсон вменил Набокову в вину, что тот странным образом не заметил одного из качеств пушкинского героя — он по-человечески неприятен, даже гадок, и поэтому не отягощенное угрызениями убийство друга не выпадает из образа. Но этот личный дефект, необходимый для динамики сюжета, не отменяет сходства. Круг чтения героя явно списан с круга чтения автора и отражает чтение его собственного круга, поколения декабристов — людей, прошедших до Парижа и получивших внутреннюю шкалу для сравнения своего и чужого, бывшего и настоящего.

Так вот, если Онегин как персонаж — существенная часть энциклопедии Белинского, то либо те, о ком он писал тогда, либо мы сегодня — не русские. Или же можно предположить, что в истории последовательно существуют две демографические формации, именующие себя русскими, но имеющие друг с другом мало общего, вроде иберийцев с их фанданго и иверцев с лезгинкой.

Проблема тут не в именах конкретных авторов: сегодня и за пределами России мало кто берет в руки Гельвеция или Ламотта в расчете приятно скоротать время. Проблема — в полном разрыве с интеллектуальной традицией. Потому что представленный список — фактическое зеркало эпохи Просвещения, плотью от плоти которой и был Пушкин, несмотря на весь байронический декор. Сегодня мы дальше от этой традиции, чем когда бы то ни было со времен Екатерины Великой. Пушкин, быть может, еще жив в нашем языке, поскольку принял прямое участие в его создании, но о духовной близости между нами нынешними и им тогдашним говорить смешно. Для нас Пушкин встал сегодня в один ряд с Горацием, а его «энциклопедия русской жизни» - бок о бок с энциклопедией Плиния Старшего.

Фразу Аполлона Григорьева, назвавшего поэта «нашим всем», можно толковать двояко, в какой-то степени уже независимо от смысла, который он сам в нее вкладывал, настолько она посмертно разрослась. Долгое время Пушкин действительно оставался всем, и даже не потому, что его было так много, а потому что было мало всего другого, буря в поэзии, которую он поднял, затихла на десятилетия, а проповедники штиля вроде Писарева дерзали утверждать, что ее никогда и не было. И когда потомки, оглянувшись, принялись разбирать забытое в обозе, это уже был не один Пушкин, а разные и сильно не совпадающие друг с другом и с оригиналом: у Достоевского, у Брюсова, у Цветаевой, У Шкловского. А затем нахлынула мертвечина советской пушкинистики, с заключительным лужковским юбилеем на Лысой горе. Может быть, я даже ничего и не преувеличил, и Пушкину действительно есть смысл переселиться в Соединенное Королевство. Тем более, что наших там уже много.

Но у Пушкина есть и другой аспект, на который уже давно не обращают серьезного внимания, хотя лужковский шабаш именно этот аспект по-своему отпраздновал. В период формирования наций многие из них кристаллизовались именно вокруг мастеров слова, поднимающих национальный язык на невиданную дотоле высоту и преображающих его в символ и предмет гордости. Как правило это были поэты, прозаики, лингвисты и историки, вроде Вука Караджича в Сербии, Карела Гинека Махи в Чехии или Тараса Шевченко на Украине. Пушкин несомненно был «нашим всем» именно в этом смысле, по крайней мере в первой половине позапрошлого столетия, до того, как его стали кроить на части. Его собственная библиотека, воскрешенная Эндрю Каном, большей частью состояла из иностранных книг и переводов. По-настоящему русские библиотеки стали появляться после него и благодаря ему.

Вопрос в том, что мы видим в этих библиотеках сегодня. Пушкин, повторюсь, был в значительной мере продуктом европейского Просвещения, и XX век задал изрядную трепку этому комплексу идей, но искоренить их он не сумел. Универсальный скепсис, охвативший культуру после Первой Мировой войны и резко обострившийся после Второй, стал на долгое время доминирующим в континентальной части Европы, но в англо-американской ойкумене он не сумел далеко продвинуться за пределы университетских кампусов. Для сегодняшней России, погребенной под обломками вертикалей и юбилеев, либеральный багаж Пушкина куда экзотичнее, чем проповеди нигилизма, хлынувшие из-за близких рубежей. Это ведь Россия в свое время дала нигилизму имя. Пушкина в этом дискурсе подняли бы на смех — при условии, что заметили бы.

Есть, однако, обширные социальные слои, которым, может быть, не под силу выговорить слово «Деррида» или «Бодрийар», но которые именно благодаря этому сегодня далеки от западной полемики и интеллигентного цинизма. Им, возможно, неизвестно имя Н. М. Карамзина, который одно время воздвигал здание языка и культуры совместно с Пушкиным и тоже умилялся всеобщим идеалам добра и красоты, но затем совершил резкий маневр в сторону. Именно здесь русская история дала вилку, и одна из двух Россий на двухвековой дороге утонула в снегу. Сегодня именно эти слои пытаются сколотить себя в нацию и перетянуть ее самоназвание на себя. И если им позволить, других русских в природе просто не останется.

А уж если вернуться к литературе, то можно для комплекта вытащить и третью цитату, вероятно апокрифическую, приписываемую Достоевскому, который полагал нас выходцами не из «Евгения Онегина», а из «Шинели» Гоголя. Верна она только наполовину. Из Гоголя, но уж скорее из «Выбранных мест из переписки с друзьями».