Алексей Цветков / 16 апреля

Сторож брату

Мысль о том, что научно-технический прогресс постоянно ставит перед нами все новые нравственные проблемы, к решению которых мы должны привлекать передовые отряды мыслителей, не нова, но к практическим мерам в этом направлении стали прибегать сравнительно недавно. Президент Джордж Буш, например, создал комиссию по биоэтике, которая помогла ему притормозить развитие исследований в области стволовых клеток и клонирования, а на более низком уровне практически каждый штат может сегодня похвастаться этической комиссией. Тут напрашивается интересный эксперимент: сравнить, к примеру, моральные достижения Техаса и Огайо и взглянуть, кто дальше продвинулся в царство добра.

Впервые с примером такой проблемы в ее современной постановке я столкнулся довольно давно, ознакомившись с пьесой Станислава Лема «Слоеный пирог» об автогонщике, разобранном на трансплантаты, и возникшей в этой связи юридической проблеме о выплате страховки. Интересно, что в основе сюжета лежит известный философский парадокс: если судно, вышедшее из гавани в далекое и бурное плавание, возвращается, в результате многочисленных ремонтов, с замененными составными частями, можно ли его считать тем самым судном, которое отплывало? В такой формулировке этической проблемы нет, она возникает лишь тогда, когда речь заходит о человеке, субъекте и объекте нравственных отношений.

Иммануил Кант, создатель одной из самых влиятельных на сегодняшний день систем этики, первоначально включил в область действия категорического императива все разумные существа, но впоследствии «сузил» эту область, заменив разумное существо человеком. Чем бы ни была вызвана такая замена, она не имела фундаментального значения при жизни философа, поскольку ни о каком разуме за пределами человеческого речи тогда не было. Сегодня она становится все более проблематичной в предположении, что мы, возможно, близки к созданию искусственного разума или к контакту с инопланетным.

Но поскольку реальных роботов или пришельцев мы пока не видели, такая этика остается спекулятивной, и комиссиям по биоэтике незачем немедленно ломать над ней коллективную голову. Так, по крайней мере еще недавно, мы имели полное право думать. Действительность вносит свои поправки. Недавно ученые сообщили о завершении расшифровки генома неандертальца, а Джордж Черч из Гарвардского университета объявил, что реальный живой неандерталец может быть воссоздан, то есть клонирован, ценой сравнительно небольших затрат: 30 миллионов долларов. Поправка Канта неожиданно приобретает актуальность.

Нравственные аспекты возможного эксперимента разбирает в своей заметке научный обозреватель журнала Reason Рональд Бэйли. Воскрешение неандертальца, каким бы гипотетическим оно ни оставалось на данном этапе, грозит стать серьезным испытанием для нашей коллективной совести.

Неандертальцы, на протяжении многих столетий жившие на Земле бок о бок с нашими собственными предками, одного происхождения с нами, они отделилились около 6 миллиардов лет назад от ветви шимпанзе. Последние из найденных особей жили около 30 тысяч лет назад. Судя по всему, они не выдержали конкуренции с homo sapiens, то есть, говоря без обиняков, были нами истреблены. Ученые не уверены, следует ли считать их отдельным биологическим видом или подвидом homo sapiens, но взаимные браки были, судя по всему, и возможностью, и фактом. Объем головного мозга неандертальцев был равен нашему или даже превышал его, они производили орудия и хоронили своих мертвых. Они обладали геном, который обеспечивает современному человеку артикулированную речь, хотя нельзя гарантировать, что он выполнял у них ту же функцию. Иными словами, это были люди.

Проблемы возникают уже на самом начальном этапе возможного эксперимента. Допустим, ученым удалось должным образом препарировать человеческую яйцеклетку и внести в нее генный код неандертальца. Но после этого плод надо вынашивать, и во избежание лишних кривотолков эту функцию может выполнить шимпанзе, ближайший родственник обеих сторон.

Но как поступать с продуктом эксперимента? Предоставить ему полные права в человеческом обществе, к которому он может оказаться мало приспособлен? Или же нанести ему поражение в правах, подобно тому, как мы поступаем с детьми и умственно неполноценными? Некоторым выходом, по представлению Бэйли, может оказаться образование специальной резервации, внутри которой неандертальцам будет предоставлена полная свобода. Но Бэйли даже не затрагивает самой жуткой проблемы: как будут жить эти люди, явившиеся на свет из тьмы небытия, без религии, без преданий, без обычаев и традиций, без прошлого — без всего того, что делает людьми нас?

Тем не менее, Рональд Бэйли поддерживает возможный эксперимент, поскольку нравственные проблемы — как раз такого толка, что их можно решать лишь в нравственной ситуации, а не авансом, раз и навсегда; в противном случае моральная вселенная была бы по сей день регламентирована исключительно десятью заповедями. Тут я с ним соглашусь — хуже самой плохой науки могут быть только хорошие препятствия на пути ее развития. Но нравственная сторона вопроса заслуживает более подробного анализа.

Нет никакого сомнения, что масса современных «экспертов» в области этики наверняка поднимет шум по этому поводу и добьется если не полной отмены, то существенной отсрочки эксперимента. И добро бы аргументы были доброкачественные. Дело в том, что комиссии, подобные созданной Бушем, набираются в значительной мере из числа служителей культов: подразумевается, что они в каком-то смысле ближе нас, мирян, к идеалам нравственности. Над этим тезисом я посмеюсь как-нибудь в другой раз. Но одна из главных особенностей этого рода нравственной полиции заключается в том, что к человеческой жизни, по ее мнению, следует относиться как к чему-то священному и не трогать ее руками в резиновых перчатках, потому что это — прерогатива божества.

Проблема с воскрешением неандертальца характерна тем, что никакие представители религий не обладают достаточным нравственным авторитетом, чтобы судить о ее аспектах — можно даже сказать, что они заранее и скопом дисквалифицированы. В противном случае им придется объяснить нам, атеистам и агностикам, на каком основании их божество допустило или даже санкционировало истребление целого разумного вида. Тут еще следует добавить, что сама идея клонирования опутана чудовищной сетью предрассудков, вызванных элементарным незнанием биологии, и религиозные «эксперты» никогда не упустят случая использовать их в своих интересах. Эти предрассудки, на мой взгляд, лишний раз подтверждают нашу биологическую близость к неандертальцу, да простит он меня заранее, а вовсе не постулируемое христианством богоподобие.

В целом запретительная моральная тактика этих экспертов напоминает мне поведение предусмотрительного хозяина, прячущего перед приходом гостей все плохо лежащие предметы и ценности, а на выходе проверяющего их карманы. Хозяева нам не доверяют. Но мы не обязаны ходить к ним в гости.

Здесь я хотел бы вернуться к Канту. Логика предпринятой им замены «разумного существа» на «человека» в целом понятна, и ничего специфически религиозного в ней нет — сам философ не был религиозен в традиционном смысле этого слова, за что получал нагоняи от прусского правительства. Кант сообразил, что далеко не каждый человек разумен, то ли в силу врожденного дефекта, то ли из-за прижизненной болезни и травмы. Такой человек уже не может быть субъектом этики, но он имеет полное право быть ее объектом — мы ведь не выбрасываем наших неадекватных детей на помойку.

Но если так, единственной границей между человеком и всей остальной жизнью становится его пресловутая «святость», богоподобие, о котором Кант, конечно, не упоминает. В чем оно состоит? Ведь не в наличии же четырех конечностей и головы — этим требованиям удовлетворяет и лягушка. Интеллект? Но большинство из нас не в состоянии решить элементарного квадратного уравнения. Тогда неужели нравственность? Такое предположение заставляет заподозрить в Боге качества, наталкивающие на мысль, что без Бога все-таки лучше.

Мы ушли далеко вперед со времен десяти заповедей, и благодарить нам за это некого. Этим расширением поля нравственности мы обязаны вовсе не религиям, именно вопреки им мы научились различать моральный объект вначале в иноверце, затем в представителе другой расы, а сегодня и вида. И никаких новых перспектив наука в этом плане не открывает, прививать ей совесть — все равно, что прививать ее камню или ветру. В этой жизни за все отвечаем мы сами, а не назначенные правительством эксперты, нам не нужны поводыри.

Когда-то в припадке неразумия, мы убили брата. Теперь у нас появилась пусть и жалкая, но все же возможность вернуть ему этот долг крови. И дело тут не в том, что чувствует или мог бы чувствовать наш никогда не рожденный брат — дело в том, что чувствуем мы сами.