Алексей Цветков / 9 апреля

Остров Европа

Для моего поколения книги братьев Стругацких, как их ни оценивай с художественной точки зрения, играли иную роль, чем обычная научная фантастика. Они были как бы двухъярусной литературой с внутренним кодом. Я имею в виду прежде всего серию, посвященную коммунистической утопии XXII века, миру, в котором, как правило, очень хорошее одерживает победу над просто хорошим. В литературе и искусстве вообще движущей пружиной является внутренний конфликт, и социалистический реализм худо-бедно справлялся с этой задачей, пока можно было хотя бы отчасти всерьез воспринимать империалистических диверсантов и шпионов или, позднее, изобличать пережитки культа личности.

Но у Стругацких, изображавших эпоху триумфа благоденствия, такого выхода больше не было, потому что они описывали будущее, а будущее в Советском Союзе было прекрасным по умолчанию. И поэтому конфликты были вынесены за пределы Земли, в космос. Мы были вправе толковать их аллегорически, нас даже к этому подталкивали, а впоследствии светлое будущее Стругацких в любом случае заметно померкло. Настоящая загадка в этом выдуманном мире — что бы с ним произошло, не будь этой космической отдушины для сброса энергии?

Инстинктивно мы это знаем, и у нас было немало случаев проверить, хотя на очень приблизительных моделях. Советский Союз, конечно, был самой неудачной из них, поскольку благоденствовал преимущественно на словах. Но вот Европа к концу XIX века и до начала Первой мировой войны пребывала в уверенности, что золотой век в общих чертах уже наступил: неуклонный рост благосостояния, первые опыты универсального социального обеспечения, безвизовые границы, устойчивый мир со времен Франко-прусской войны, а на неприятности за пределами «цивилизации» тогда обращали мало внимания.

При этом, как отмечает Адам Кирш в замечательном эссе, опубликованном в журнале World Affairs, далеко не все обстояло благополучно: это было время расцвета коммунизма, анархизма, империализма, люди сплошь и рядом верили в научные обоснования расизма. Как бы то ни было, этот недостроенный хрустальный дворец со звоном рухнул в роковой день 28 июня 1914 года, когда в заштатном городке на европейской окраине прогремели семь роковых выстрелов.

Сегодня Европа вышла на новый виток все той же утопической спирали, с существенными поправками: благоденствие шире и универсальнее, безвизовое единство стало надгосударственной союзной общностью, а расизм официально выведен за рамки цивилизованного дискурса, хотя никуда не делся. Европа, судя по всему, изо всех сил пытается замести под ковер свое кровавое прошлое, на смену былой агрессивности пришла круговая оборона и нежелание уделять чрезмерное внимание неприятностям, которые происходят за периметром. Когда возникло недоразумение в Югославии, его в конечном счете устранили руками американцев, хотя большой благодарности им не изъявили. К попыткам Джорджа Буша спровоцировать мировой триумф демократии руководители ведущих европейских держав отнеслись с крайней подозрительностью, хотя не нужно забывать, что они в ту пору разделяли мнение о наличии у Саддама Хусейна оружия массового уничтожения. Несмотря на популярность в Европе нынешнего президента США Барака Обамы, его призывы к союзникам направить добавочные контингенты в Афганистан были встречены прохладно.

По мнению Кирша, Европа — единственное место в мире, где ближе всего подошли к реализации утопических прорицаний американского политолога Френсиса Фукуямы о «конце истории» — а если взглянуть циничнее, то и карикатурных пророчеств Фридриха Ницше о «последних людях», которые говорят, что они открыли счастье, и моргают. Все слишком хорошо, и есть опасение, что дальше будет только лучше, а о плохом удобнее не слышать — пусть с ним разбираются американцы, которых потом можно изобличить.

Эту картину, конечно, портят толпы иммигрантов, штурмующих райский уголок, жестоковыйные новые члены союза, взрывы в Мадриде и, в конечном счете, глобальный экономический кризис. Но помехи не меняют главной установки, на подавление неприятных воспоминаний о прошлом и на победу очень хорошего над просто хорошим.

Адам Кирш, однако, приводит предостережение Фукуямы о том, что избыток счастья, пусть в значительной мере и воображаемого, чреват превращением человека в гедонистический автомат, который как раз и изображает Ницше в личине «последнего человека». В отсутствие гордости за свою историю и борьбы за самореализацию наши человеческие качества ржавеют. Чем может быть чреват для сегодняшней Европы ее проект сепаратного счастья, отторжения как от стихии, бушующей на Востоке, так и американского универсализма, пусть и сильно отрезвленного приключениями в Ираке, Афганистане и Пакистане?

Несмотря на профиль журнала, в котором опубликовано эссе Адама Кирша, оно в основном посвящено литературе, точнее — трем романам крупнейших современных европейских писателей, на материале которых он пытается устроить Европе нечто вроде сеанса психоанализа, чтобы посмотреть, каковы глубинные чувства самих европейцев по поводу своей судьбы под поверхностью нынешнего исторического штиля. Для этой цели он отобрал «Элементарные частицы» Мишеля Уэльбека, «Кольца Сатурна» В.Г. Зебальда и «Субботу» Иэна Макьюэна. У меня здесь нет места привести все пункты аргумента, я попробую лишь вкратце остановиться на последнем.

Герой романа Макьюэна, нейрохирург Генри Пероун, случайно оказывается в центре крупной антивоенной демонстрации в Лондоне — имеется в виду реальная дата, суббота 15 февраля 2003 года, когда по всему миру прошли протесты против американского вторжения в Ирак. Его ощущения по этому поводу амбивалентны — с одной стороны он сочувствует демонстрантам, с другой — знает, в отличие от них, каков жуткий послужной список Саддама Хусейна. В тот же день у него происходит столкновение с молодым бандитом Бакстером, которое заканчивается для героя благополучно лишь потому, что он диагностирует у Бакстера неизлечимое прогрессивное заболевание, и тот, пораженный, отступает.

Однако вечером в тот же день Бакстер врывается в дом Пероуна и держит его вместе с семьей заложниками, подвергая издевательствам. Дочь Пероуна, Дэйзи, как раз принесла с собой гранки своей первой книги стихов, и Бакстер, собираясь ее изнасиловать, требует, чтобы она прежде прочитала ему свое стихотворение. Вместо своего Дэйзи читает хрестоматийный «Дуврский берег» Мэтью Арнольда. Потрясенный красотой стихотворения, Бакстер на секунду теряет над собой контроль, и это дает Пероуну возможность скрутить его.

Символизм, который Кирш извлекает из романа, исключительно глубок и не оставляет сомнений в том, что это не случайные ассоциации. Пероун — глубоко положительный человек, образованный и доброжелательный, спасающий человеческие жизни. Суббота — день отдыха цивилизации после недели будничных трудов. Лондон, в котором он живет — жемчужина европейской культуры, чьи жители давно сложили оружие и борются за торжество добра в своем понимании посредством мирных демонстраций. Всему этому противостоит темная лавина варварства, берущая цивилизацию в заложники: в данном случае Дэйзи, которую бандит заставил раздеться, практически преображается в аллегорическую фигуру Европы.

Парадоксальный конец романа можно было бы назвать беспомощным, если бы он не был ядром всего символизма. Европа рассчитывает укротить подступающее зло мощью своей вековой культуры, как некогда Орфей укрощал диких зверей. Это, конечно, фантазия, победа одержана только в ее воображении. Дэйзи — поэтесса, в реальном мире поэзия, как сетовал У.Х. Оден, ни к чему не приводит.

Спору нет, Макьюэн — замечательный мастер, но у Стругацких в их раннем романе концовка, лишенная символизма, одновременно и примитивнее, и реалистичней. Дон Румата, то есть Антон, не выдерживает своей отстраненной благожелательной позы и, обезумев, бросается в схватку, в процессе отчасти становясь одним из тех, с кем сражается. Пословицу о том, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, он постигает на практике. И омлет, к тому же, не всегда получается.

Пророчества обычно исходят не свыше и не извне, а изнутри. Европа изгнала своих бесов не дальше, чем за периметр слишком проницаемых границ, а некоторым удалось окопаться и в их пределах. Тяжело работать ангелом с такой биографией.

Интересно, что параллели с Советским Союзом тут вполне заметны, несмотря на весь контраст. Европа возомнила, что у либерального проекта есть завершающая фаза и что его можно построить на отдельно взятом укрепленном острове. Но либерализм — не коммунизм, его нельзя построить и успокоиться, он метод, а не цель. Утопия Иммануила Канта и Джона Ролза никогда не наступит, она представляет собой воображаемую точку пересечения параллельных. Попытка организовать сепаратный конец истории обречена на провал, и 28 июня наступает тогда, когда мы меньше всего его ожидаем — и чем меньше ожидаем.

Дон Румата взвалил на себя бремя человека на бесчеловечной планете. Там его ожидал урок: надо уметь не только праздновать победы, но и терпеть поражения. Трудно быть богом. Но совсем не пытаться — самоубийственно.