Алексей Цветков / 13 апреля

Человек и его персонаж

Литература древности имеет немало поклонников даже в наши дни, порой очень ревностных, но число их невелико и становится все меньше. Тем разительнее исключение, которое являет собой один из таких памятников, на протяжении тысячелетий сохраняющий статус глобального бестселлера и ничуть не теряющий своей популярность. Приза за отгадку не будет: речь, конечно же, идет о Библии.

Тут, впрочем, есть сильная натяжка: своей неизменной популярностью Библия обязана в первую очередь статусу священной книги двух мировых религий, вместе насчитывающих сотни миллионов приверженцев. Но ее художественные достоинства стали обращать на себя внимание еще со времен Возрождения, и оцениваются они весьма высоко — многие современные критики уделяют немало сил и времени разбору библейских литературных приемов и эффектов. Один из них — Джеймс Вуд, гарвардский профессор и ведущий литературный критик журнала New Yorker.

Тут надо оговориться, что Вуд — ведущий теоретик романа, и поэтому рассматривает художественные тексты именно под этим углом. Жанру романа посвящена его новая книга, «Как работает художественная литература». В Библии его внимание приковывают в первую очередь не поэтические тексты, чьи достоинства неоспоримы, вроде Псалмов и Песни песней, и не сплав поэзии с теодицеей наподобие книг Иова или Екклесиаста, а повествовательные куски — такие как книги Царей или Паралипоменон, где описывается история Израиля, его войн и царских династий, а летописная хроника перемежается мелодраматическими и трагическими эпизодами, которые вполне могут быть художественными сюжетами и впоследствии действительно многократно ими становились.

Но сама Библия — не только не художественная литература, но даже в каком-то смысле ей противоположна. Напомню, что речь идет именно о беллетристических ее местах. По крайней мере так считает Джеймс Вуд. По его словам, мотивы действий и внутренний мир героев библейских летописей совершенно от нас сокрыты, автор, который в библейских исторических хрониках незаметен и прозрачен, никакой собственной окраски в повествование не вносит, он не прибегает ни к метафорам, ни к лирическим отступлениям, он даже избегает эпитетов — язык его крайне скуп, если не сказать беден. Что касается самих героев, то они исключительно немногословны. Сравнивая эту повествовательную технику с приемами позднейших времен, Вуд приходит к выводу, что внутренний мир библейских героев, если уж его постулировать, адресован лишь одному читателю, Богу, который и без того все знает и понимает, а от нас полностью изолирован. В этом смысле Библия — полный антипод романа.

Вот типичный эпизод, иллюстрирующий этот тезис, из 2-й книги Царств. Царь Давид, гуляя по крыше своего дома, увидел купающуюся женщину. Он узнал, что ее зовут Вирсавия, и она ему понравилась. Дальнейшее развитие сюжета втиснуто в пятнадцать простых слов: «Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею». Это при том, что у женщины есть муж, царский полководец Урия. Дальнейшие события, попытка Давида уговорить Урию взять жену обратно, а затем его подстроенная смерть на войне, изложены в том же стенографическом стиле. Эмоций как таковых, человеческих переживаний и внутренних конфликтов — ноль.

Чем, по мнению Вуда, подобная проза отличается от художественной? Основной романный прием, как он считает, это так называемый «свободный непрямой стиль» - термин литературоведения, который, по моим наблюдениям, не очень прижился в русской критике. Этот прием позволяет повествователю, с одной стороны, вести в третьем лице претендующий на известную объективность рассказ о событиях в жизни персонажа, но в то же время отождествляться с ним настолько, чтобы проникать в его мысли и настроения и сообщать о них читателю, порой даже точнее, чем самому персонажу было бы под силу сформулировать, иногда с дозой иронии. Но это, однако, не позиция бога, абсолютно объективного всезнайки, с которой чаще всего ассоциируют имена Флобера и Толстого — обоим свойственна степень слияния с героем, снимающая вопрос об объективности. В качестве иллюстрации Вуд приводит замечательную первую фразу чеховского рассказа «Скрипка Ротшильда»: «Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно». Тут же проясняется, что это соображения гробовщика, но вынесенные за скобки его сознания. Какая уж там объективность и позиция бога!

Я, конечно, изложил аргументы крайне конспективно, но они представляются мне довольно бесспорными. Тем не менее, нельзя удивляться тому, что художественные достоинства Библии нашли себе заступников. В частности, Тод Линафельт, профессор библейской литературы Джорджтаунского университета, пытается побить Вуда его же оружием, доискиваясь признаков свободного непрямого стиля в истории Давида и Вирсавии. Для этого он прибегает к аргументам, почерпнутым из классического труда Эриха Ауэрбаха «Мимезис». В частности, он обращает внимание на то, что Давид, зная о том, что Урия — хетт, то есть не еврей, вполне мог заключить, что Урия заслуживает несколько более халатного отношения, чем единоверец, и это если не оправдывает его адюльтер в глазах современного читателя, то хотя бы делает понятным ход его мыслей.

На мой взгляд, этот и другие подобные аргументы Ауэрбаха и Линафельта мало что проясняют. Сама Вирсавия, судя по всему, была иевусейкой, то есть принадлежала к коренному ханаанскому населению Иерусалима, и в качестве нееврейки мало годилась в жены царю, из рода которого предстояло выйти мессии. Если кому-то этот довод может показаться скорее богословским, чем литературным, можно спросить, почему Давид, прежде, чем замыслил погубить Урию и забрать его жену себе, хлопотал о воссоединении их семьи. Мотивы Давида, за пределами их обычного бытового толкования, как были для нас непрозрачными, так ими и остаются.

Апеллируя далее к сцене плача Давида о его погибшем сыне Авессаломе, Линафельт пытается и этот эпизод представить в качестве предвосхищения свободного непрямого стиля, что уже совсем неуклюже: повод к экстремальной эмоции и способ ее выражения вполне стандартны, но никакого психологизма или индивидуализации здесь нет.

Уверяя, что Библия фактически предвосхищает психологическое мастерство Шекспира или Толстого, критик оказывается в позиции, в которой ему следовало бы полагать, что эти последние лишь оттачивали приемы, искони известные древним умельцам. Но мы, зная историю жанра, понимаем, что это далеко не так, потому что можем проследить реальную эволюцию стиля, что и делает Вуд на протяжении своей книги.

У Джеймса Вуда есть, между прочим, неожиданный союзник в области психологии. В свое время наделала немало шума книга Джулиана Джейнза «Происхождение сознания и распад "двухпалатного" разума». Согласно идее Джейнза, внутренний мир людей древних цивилизаций резко отличался от нашего: многие из собственных мыслей они воспринимали как голоса извне или свыше, и психологизация на современный манер была им чужда, рефлексия в нашем смысле у них отсутствовала. То, что мы сегодня именуем шизофренией, еще сравнительно недавно было нормальным состоянием человеческой психики. Многие из современных теоретиков атеизма находят эту теорию полезной для объяснения происхождения религий. Лично я не чувствую себя обязанным принимать ее на веру, для меня достаточно текстуальных свидетельств, которые Линафельт тщетно пытается посрамить.

Дошедшие до нашего времени прообразы современного романа, включая даже античные реликты, до определенного времени мало похожи на современные, и наиболее разительный контраст, на мой взгляд, заключается в том, что мы не найдем в них привычных выражений «он подумал» или «она подумала». Библейское «сказал он в сердце своем» можно назвать попыткой передать непривычную идею, но даже сама попытка относится к довольно позднему времени, к эпохе эллинизма, она уже в чем-то греческая.

История художественной литературы, начиная с «Песни о Гильгамеше», поэм Гомера и Библии — это история того, как мы, на примере изображенных нами исторических и мифологических персонажей, учились видеть самих себя. Наши творения обретали человеческий облик по мере того, как его, в нашем сегодняшнем понятии, обретали мы сами. С этой точки зрения, уже без ссылки на Джеймса Вуда, Россию создавали не Иван Грозный с Петром Великим, а Толстой с Достоевским, как бы ни озадачило их многое из того, что им предстало бы сегодня.

Интересно, что именно греки, создатели литературы в нашем понимании, которая очень долго сводилась к интерпретации лишенного психологии Гомера, со временем настолько изощрились в этом мастерстве, что первыми стали людьми рефлектирующими в сегодняшнем понимании этого термина. Платону было бы вполне под силу понять аргументы Вуда и Линафельта, чуть расширив свой круг знаний. А вот царя Давида, снискавшего себе славу величайшего ветхозаветного поэта, они наверняка поставили бы в тупик.