Алексей Цветков / 9 сентября

Егерь и леди

Есть писатели, которых, по моему единодушному мнению, читать не надо. Эта мысль настолько тривиальна, что, казалось бы, не стоит траты слов, пошедших на ее формулировку. Но я имею в виду не просто плохих писателей, которые, конечно, у всех у нас перед глазами — для этого и в книжный магазин идти не стоит, у многих это несчастье стряслось в собственной семье. А имею я в виду таких, которые, не заслужив особого внимания своими художественными достижениями, добились тем не менее видного места в истории культуры, и никакими усилиями хорошего вкуса их из нее не выставить. Один из них — Д. Г. Лоуренс, пламенный обличитель индустриализации и певец необузданного секса.

Даже роман, который считается у него лучшим, «Сыновья и любовники», вогнал меня в такую беспросветную скуку, что я не дал ему льготы в 20 страниц, какую обычно отпускаю сомнительным книгам прежде, чем бросаю их в окошко, удостоверившись в отсутствии риска нанести телесные повреждения прохожим. Что же касается куда более нашумевшего «Любовника леди Чэттерли», то он не попал мне в руки в том нежном возрасте, в котором чисто физиологическое любопытство еще могло преодолеть эстетическое отвращение, а теперь уже давно поздно. И тем не менее: в этом году исполняется полвека с тех пор, как английский суд, через 30 лет после смерти автора, снял с этой книги обвинение в порнографии. Это поистине историческая дата, и она заслуживает внимания.

Подробное описание процесса приводит в своем эссе в журнале American Scholar профессор Делаверского университета Бен Ягода. Сам Лоуренс (хотя правильно все-таки Лоренс, но русская традиция закрепляет свои ошибки навеки) прекрасно понимал, что при существующих британских законах у книги нет никаких шансов быть опубликованной на его родине, и поэтому издал ее сам во Флоренции, в окрестностях которой он провел последние годы жизни. В течение многих лет британские туристы могли провезти ее в свое островное королевство лишь контрабандой, а экземпляры, перехваченные таможней, уничтожались.

Можно, конечно, вспомнить и другие книги со сходной судьбой, прежде всего «Улисса» Джеймса Джойса и «Лолиту» Владимира Набокова — обе были первоначально изданы в Париже и подвергались гонениям в крупнейших англоязычных странах. Тем не менее, ко времени судебного процесса по поводу «Любовника» табу с обеих было снято — с книги Джойса еще в 30-е годы, как в Соединенном королевстве, так и в США. «Лолита» была подвергнута в Великобритании двухлетнему запрету, а в США ее после недолгих колебаний опубликовали вполне беспрепятственно. В чем же, в таком случае, заключается историческое значение суда над книгой Лоуренса, приведшего к ее «реабилитации»?

Эссе Ягоды написано в форме объективной хроники событий, и в рассуждения по поводу параллелей и контрастов он не пускается. Но самый главный контраст между книгой Лоуренса и произведениями Джойса и Набокова очевиден: художественные достоинства последних многочисленны и бесспорны, их не в состоянии заметить только люди, пораженные полной эстетической слепотой, и поэтому все их сомнительные в чьих-то глазах атрибуты довольно легко зачислить в арсенал художественных средств. В то время как книга Лоуренса в этом отношении вполне способна вызывать сомнения, в том числе и у меня. Кроме того, «Улисс» и «Лолита» практически не содержат обсценной лексики, а в последней даже нет откровенных сцен в нашем нынешнем понимании предмета, хотя мысленную скидку на время публикации делать приходится.

«Любовник леди Чэттерли» — роман об английской аристократе, чей муж-инвалид не в состоянии ее физически удовлетворить, в связи с чем она прибегает к услугам не сильно грамотного и не очень артикулированного егеря в своем поместье, куда больше одаренного по этой части. Прибегает она к ним регулярно и многократно, описания этих упражнений занимают львиную долю текста, а все операции и инструменты названы своими именами, без малейшей попытки прибегнуть к эвфемизмам. Подобных слов в романе десятки — в ходе подготовки процесса обвинители серьезно озаботились статистикой.

Незадолго до суда в Великобритании было принято новое законодательство, определяющее непристойность значительно уже и либеральнее, чем во времена первой публикации романа. Непосредственным поводом к событию стало приуроченное к принятию этого закона решение издательства Penguin опубликовать том избранных произведений Лоуренса, который включал бы в себя крамольный роман. Поскольку института предварительной цензуры в стране не было, к публикации действительно приступили, и часть тиража уже была отправлена в магазины, когда органы прокуратуры решили, что такому демаршу должен быть дан отпор.

Суд был с присяжными, и список этих людей, вынесших судьбоносное решение, представляет особый интерес. Как пишет Ягода, в их числе были шофер, столяр, докер, учитель, домохозяйка, мясник и торговец древесиной. Трудно себе представить, что эти люди вняли показаниям литературных экспертов, согласно которым литературные приемы Лоуренса были направлены на «сакрализацию секса», и вынесли единогласное решение разрешить публикацию. И это при том, что многие из самых видных писателей того времени не были привлечены защитой в качестве свидетелей ввиду того, что их мнение о художественных достоинствах романа приблизительно совпадало с моим, а судья, дававший инструкции присяжным, был явно расположен к аргументам обвинения.

Вполне возможно, что решающим фактором в таком решении жюри присяжных стали не показания экспертов, а высокомерная позиция обвинителей, уходящая корнями в резко классовое общество прошлых столетий. Ее как нельзя ярче продемонстрировал вопрос, заданный жюри прокурором Мервином Гриффитом-Джонсом.

Разве вы согласитесь, чтобы такую книгу читали ваши юные сыновья, юные дочери — ведь девочки умеют читать не хуже, чем мальчики? Разве это книга, которую вы бы оставили лежать на виду в вашем доме? Разве вы хотели бы, чтобы эту книгу прочитала ваша жена, ваши слуги?

Сегодня, конечно, эта тирада звучит куда отвратительнее, чем когда она была произнесена, ввиду ее махрового сексизма, но в ту пору шок и откровенную насмешку в зале суда вызвал вопрос о слугах, адресованный шоферу и столяру. Этот вопрос уже сам по себе свидетельствовал о том, что эпоха обвинения миновала.

После вынесения оправдательного приговора издательство приступило к публикации дополнительных тиражей, общая сумма которых в скором времени достигла миллионов. Но надо сказать, что еще за год до этого возражения против публикации романа были сняты судом в Соединенных Штатах. И хотя 50 лет — несомненно круглая дата, значение нынешнего юбилея — не просто в этой цифре. Британский суд по поводу «Любовника леди Чэттерли» был последним в этом роде, после него свобода печати уже не должна была защищать себя в суде.

Этот процесс был не совсем ординарным в том смысле, что Лоуренс, как подчеркивает Ягода, был «каноническим» писателем, то есть таким, чьи заслуги общепризнанны. Более того, у его романа были ценители и среди творческих людей, кому во вкусе отказать трудно — например, Э. М. Форстер, который в возрасте 81 года все же нашел возможным и нужным выступить в качестве свидетеля защиты. Но каноническими писатели не рождаются, каждому предстоит нелегкий путь к вершинам мастерства, и не все в состоянии эти вершины взять. Сегодня в свободных странах им по крайней мере не надо беспокоится о том, что неверное слово или рискованный поворот сюжета могут погубить весь труд, затраченный на этом пути.

«Трансгрессивная» литература, то есть такая, которая пытается пробиться к успеху путем ниспровержения социальных табу, сегодня стала частью книгоиздательского бизнеса. Как и книга, лежащая у ее истоков, она не обязательно блещет мастерством и художественными достоинствами. Но судить об этих достоинствах отныне вправе только те, для кого это естественно: читатели и в какой-то мере критики. Суды должны заниматься тем, для чего они существуют — борьбой с реальной преступностью.

И еще одна важная деталь — по крайней мере для меня, солидарного с теми, кто не считает «Любовника леди Чэттерли» снежным пиком мировой литературы. Можно, конечно, придерживаться мнения, что великому писателю позволено больше, чем скромному таланту областного масштаба или просто графоману, замученному своей безвестностью. Но решения суда, по крайней мере те, что выносятся в США (я хуже знаком с британской юриспруденцией), касаются не исключительных личностей, а всех жителей страны в силу принципа равной защиты перед лицом закона. И поэтому нам не надо сегодня беспокоиться о том, что наши усилия натолкнутся на те же препятствия, с которыми пришлось иметь дело нашим предшественникам. Даже в том — увы, слишком частом — случае, если плод этих усилий в конечном счете отправится на мусорную свалку. Потому что свободу судят не по результатам, а по широте возможностей.