Алексей Цветков / 6 сентября

Генеалогия морали

Случайные ассоциации освежили в памяти эпизод из моего советского детства. Мы с приятелем, в ту пору семиклассники, покупали в магазине школьных наглядных пособий разные химикаты в баночках для наших естественнонаучных досугов, не всегда, как помнится, совместимых с благополучием окружающих. Случайно мой взгляд упал на лежащий на полу бумажник, и я кивнул на него другу. Мы незаметно подняли трофей и вышли на улицу. Там было меньше десяти рублей, но для нас это была серьезная сумма, а соблазн истратить ее тут же на экзотические соли и окислы был почти непреодолим.

Распорядиться находкой можно было вполне незаметно. Но мы, переглянувшись, вернулись в магазин и показали бумажник продавщице. Его дальнейшая судьба могла все равно остаться загадкой, но тут вбежала, причитая и кляня судьбу, хозяйка сокровища. Тронутая почти до слез нашим благородством, она выдала нам рубль в награду.

Надо сказать, что все это происходило в городе с полумиллионным населением, но известие о нашем нравственном подвиге неведомыми рикошетными путями докатилось до родителей и соседей. Дня два мы купались в лучах славы, даже из областной газеты звонили, но до статьи в рубрику «так поступают пионеры» дело не дошло — видимо, навели справки о нашем истинном моральном облике в школе.

Вопрос, который я пытаюсь задать себе сегодня: почему мы все-таки поступили так, как поступили? Мы оба выросли в стране, где мораль как таковая была пущена на самотек. Какое-то время ее заменяли классовое чутье и революционное правосознание, а когда эти инстинкты ослабли, она осиротела и села на хлеб и воду. Если нас чему и учили, так это беречь как зеницу ока народное имущество, но я ни на минуту не сомневаюсь, что если бы мы с другом заподозрили в найденном бумажнике народное имущество, мы бы без колебаний поделили его содержимое, как это в народе и принято.

Не то, чтобы в других странах детям специально преподавали этику, но она обычно просачивается с религиозным воспитанием, а в Советском Союзе этот вариант был почти исключен, по крайней мере в нашем случае. Тем не менее, какое-то понятие о том, что в межличностных отношениях надо вести себя иначе, чем в отношениях с государством, у нас в детстве явно было — откуда?

Хотя у Достоевского никто из героев не произносит сакраментальную фразу «если Бога нет, то все дозволено», именно таков вывод, к которому некоторые из них приходят, и нравственность традиционно считалась неразрывно связанной с религией. Философов, склонных к свободомыслию, эта связь всегда беспокоила: награда за хорошее поведение и наказание за плохое не увязывались в их умах с идеей нравственности, образцом которой по таким критериям должен был считаться услужливый и корыстный раб.

Именно поэтому философы старались по мере сил сорвать мораль с ее религиозного якоря — к этому приложили руку Аристотель, Спиноза и Кант. И не только философы, надо сказать: Мартин Лютер, исходя из своего понимания доктрины апостола Павла, объяснил своим последователям, что спастись они могут только верой, а добрые дела, оставаясь для верующих обязательными, ни на йоту не увеличивают награды.

Хотя современные этические теории покрывают весь спектр мировоззрений, от традиционно религиозного до атеистического, большинство теоретиков все же предпочитает самостоятельные модели морального поведения, без потустороннего поощрения и порицания. Эти модели можно приблизительно разделить на два типа: утилитарные, видящие моральное поведение в умножении суммы всеобщего счастья независимо от счастья конкретного индивида, и кантианские, которые идею счастья игнорируют, а во главу угла ставят категорический императив — тот самый знаменитый «нравственный закон внутри нас». К числу последних до недавнего времени принадлежал, судя по всему, Джоэл Маркс, автор регулярной колонки «Моменты морали» в популярном философском журнале Philosophy Now. Я пишу в прошедшем времени потому, что недавно он огорошил свою аудиторию неожиданным откровением: он заявил на страницах журнала, что морали не существует, что она является фикцией. А фикцией она является для автора потому, что он атеист, и ему стало очевидно, что этика, не подкрепленная авторитетом религии, теряет смысл. Прямой ссылки на Достоевского нет, но вполне очевидно, что наш философ вернулся к точке зрения Ивана Карамазова.

Доводы, которые Маркс приводит в доказательство своего тезиса, представляют собой чистой воды софизм и наведение тени на плетень — они чересчур техничны с точки зрения широкой аудитории, а для человека, понимающего о чем идет речь, явно бессмысленны, так что желающие (и владеющие английским) могут ознакомиться с ними сами. Автор при этом уверяет, что хотя он писал свою колонку первого апреля (сам номер журнала датирован августом-сентябрем), ни о какой шутке речи быть не может, но совершенно очевидно, что мы имеем дело с розыгрышем, вопрос лишь в том, с какой целью.

Что же делает Джоэл Маркс, осознав, что мораль, обоснованию которой он посвятил всю свою ученую карьеру, оказалась в конечном счете пустым звуком? Надевает ли он на голову чулок с целью зайти в соседний банк и пополнить свои финансы? Садится ли подделывать банковский чек с аналогичной целью? Просит ли прохожего в темном переулке поделиться наличностью?

Вовсе нет, наш философ начинает с нуля реконструировать пресловутый категорический императив, попутно объясняя, почему. Утрата веры в мораль не идентична утрате чувства логики. Поэтому, если кто-то ведет себя безнравственно со своей собственной точки зрения, я, пусть и не имея никаких моральных убеждений, вполне в состоянии растолковать этому человеку, почему именно его поведение аморально, то есть найти в этом поведении логическую ошибку. Иными словами, для того, чтобы указать кому-то на аморальность его поступка, мне совершенно не надо быть моралистом или даже нравственным человеком.

Кроме того, даже в отсутствие твердых нравственных устоев, мы вполне в состоянии испытывать моральные эмоции. Если мы, к примеру, любим животных и плохо относимся к тем, кто над ними издевается, для нас имеет прямой смысл поддерживать этические теории, требующие гуманного к ним отношения, а не опровергать эти теории на том основании, что морали нет вообще.

Колонка Маркса ограничена по формату, и поэтому он не в состоянии уместить в ней свой тезис целиком, обещая продолжение в следующем номере журнала, но не так уж трудно продолжить за него эти рассуждения. Даже если мы считаем, что моральные убеждения наших соплеменников не имеют под собой никакой реальной подоплеки (в том числе религиозной, потому что сами мы в бога не верим), мы вполне в состоянии увидеть в них выгоду для себя, поскольку они способствуют стабильности общества, предсказуемости жизни в нем и, в конечном счете, нашему собственному благополучию, потому что большинство из нас в состоянии предсказать наиболее вероятные результаты нашего похода в банк с чулком на голове. В стабильном обществе работать, платить налоги, предупредительно относиться к окружающим и вести себя как если бы нравственность была фактом, а не фикцией, неизмеримо выгоднее для нас и для нашего потомства (которое мы любим инстинктивно), чем альтернатива.

Можно ли считать подобное поведение лицемерием? Такая постановка вопроса бессмысленна: если наше поведение мотивируется нашей же пользой, о лицемерии не может быть и речи.

В этой примитивной модели морали можно опознать теорию так называемого «разумного эгоизма», которую проповедовали в свое время Писарев и Чернышевский. Но «разумный эгоизм» как раз и был оглупленной версией категорического императива. С помощью своего нехитрого розыгрыша Джоэл Маркс продемонстрировал способность императива к самовосстановлению даже после полной ампутации.

Скептик, конечно, отметит, что не все выходит по Канту, который как раз предостерегал нас от преследования собственной выгоды, и укажет на нашу прискорбную склонность предпочитать сиюминутную и достоверную выгоду перспективной и туманной. Но привычное и регулярное поведение имеет свойство закрепляться в качестве предпочтительного, и если мы начинаем отдавать инстинктивное предпочтение моральным поступкам перед аморальными, игнорируя фактор пользы, цель достигнута — мы вернулись к точке отсчета.

Никаких подобных соображений в своем мозгу семиклассника я припомнить не могу, я вообще не могу припомнить никаких тогдашних соображений и возможных предпочтений кантианства утилитаризму или наоборот. Но общество, несмотря на прививаемый десятилетиями цинизм, сохранило элементарные охранительные механизмы, которые в тот день сработали в наших с приятелем головах. Скорее всего мы совершили свой поступок бессознательно, потому что примеры пионеров-героев не очень помогали в тогдашней ситуации. Что и требовалось доказать.