Алексей Цветков / 29 августа

Вилка и нож

В США прошла серия первичных выборов, определивших кандидатов в Конгресс на всеобщих выборах, которые состоятся в ноябре. Главным победителем на них можно считать Сару Пэйлин, бывшего губернатора Аляски и вице-президентского кандидата от республиканской партии — несмотря на то, что сама она не баллотировалась и, видимо, по-прежнему бережет себя для более высокого поста. Ее участие в первичных выборах свелось к одобрению кандидатов, и из тридцати одобренных двадцать добились успеха. При этом люди, совершенно доселе неизвестные, сумели одержать победу над республиканскими светочами: так например, в Аляске некто Джо Миллер, судя по всему (результаты пока не окончательные), оборвал сенатскую карьеру Лизы Меркоуски, одного из самых влиятельных политиков в нынешнем составе верхней палаты.

Сара Пэйлин не обеспечила себе репутации интеллектуального гиганта — тем интереснее взглянуть на комплекс ее политических взглядов. Она выступает против всеобщего медицинского страхования, однополых браков, строительства мечети в Нью-Йорке в двух кварталах от места теракта, нелегальной иммиграции и пакета финансовой помощи, одобренного Конгрессом для укрепления экономики страны в период кризиса. Она выступает за свободу владения оружием и за свободу предпринимательства без чрезмерного регулирования со стороны федерального правительства, в том числе за свободу бурения новых нефтяных скважин на территории своей родной Аляски.

Такой комплекс взглядов, который Пэйлин вряд ли сумеет всерьез защитить (она предпочитает риторику аргументам), привычно именуется консерватизмом, точнее это американская его разновидность. Некоторые из этих позиций логически очень плохо сочетаются друг с другом, о чем мне уже приходилось писать раньше — в частности, я не очень понимаю, что делает в этом перечне свобода рынка. Под консерватизмом мы обычно понимаем более или менее охранительную позицию, в то время как капитализм характерен именно тем, что постоянно меняет устройство мира, в котором мы живем. Тут приходит на ум крылатая фраза Барри Голдуотера, баллотировавшегося в президенты в 60-е годы и слывущего родоначальником современного американского политического консерватизма: «Экстремизм в защиту свободы — не порок». Голдуотер был человеком совсем иного интеллектуального калибра, чем Пэйлин, но каким образом экстремизм можно совместить с консерватизмом — уму непостижимо. И с каких пор консерватизм стал авангардом борьбы за свободу? Воображение буксует при мысли о князе фон Меттернихе или Константине Победоносцеве, обнажающих грудь на баррикадах.

Этот парадокс приводит в недоумение не меня одного. Джонни Таккар на страницах чикагского журнала Point отслеживает его родословную к началу холодной войны, что кажется мне вполне оправданным. Противостояние капиталистического мира коммунистическому, который был царством очевидной несвободы, требовало понятных контрастов и хлестких лозунгов, одним из которых как раз и стала свобода. Левая интеллигенция того времени была слишком очарована советским экспериментом, и если и пользовалась лозунгом свободы, то с такими риторическими увертками, которые делали его практически бессмысленным. В результате он по умолчанию перешел в собственность правых.

Анализируя природу консерватизма, Таккар обращается к одному из известных теоретиков этого интеллектуального направления, Арнольду Гелену, не очень популярному в наше время по причине его нацистских убеждений и карьеры. Согласно Гелену, большинству млекопитающих помогают выделять релевантную информацию из нерасчлененного потока их инстинкты — животные существуют каждое в своей экологической нише, и для них важно знать, что происходит в этой нише, а не за ее пределами, их восприятие устроено соответствующим образом. Человек гораздо более универсален, и в результате его восприятию постоянно грозит информационная перегрузка. В борьбе с ней человек выделяет некоторые аспекты социальной жизни, превращая их в институты, и держится за них как за якорную цепь. Современное общество, то есть капиталистическое, по Гелену подвержено институциональному распаду (с другой точки зрения его можно назвать процессом перманентного самообновления). В результате выделяется тип консерватора, человека, встающего на защиту нерушимости устоев. До капитализма и эпохи революций, до Эдмунда Берка, потребности в консерватизме как отчетливой идеологической позиции просто не было. В средние века консерваторами были все, а редкие радикалы воспринимались как нарывы на социальной ткани, и общество их быстро устраняло.

Контраст, который представляет капиталистическое общество такому укладу, Таккар иллюстрирует цитатами из Карла Маркса, которого рекомендует консерваторам освежить в памяти. Экономические идеи Маркса были путаными, его утопические прозрения опровергла практика, но он хорошо понимал прогрессивную природу капитализма. Можно не соглашаться с ним в том, что экономическое развитие является единственным фактором, определяющим эволюцию социального уклада, но не замечать его роли сегодня смешно — в противном случае современные экономисты, вслед за Адамом Смитом, по-прежнему иллюстрировали бы свои тезисы картиной разделения труда на булавочной фабрике.

Но если сегодняшние консерваторы вовсе не те, за кого они себя выдают, выступая, как они пытаются это делать, за мифический капитализм без малейших социальных последствий, кто же тогда противостоит им в политической борьбе? Функция двигателя прогресса, с легкой руки того же Маркса, была у капиталистов отнята, ее конфисковали левые, отчего уже упомянутая западная интеллигенция долгие годы не могла отвести от Советского Союза восхищенных глаз. Тот факт, что во главе пролетарского государства стоял человек глубоко консервативного склада характера, охранитель до мозга костей, нисколько их не смущал. Сегодня мы видим еще более парадоксальную картину в Китае, где надзор над одной из самых динамичных в истории капиталистических экономик осуществляет хунта осторожных старцев, изо всех сил пытающихся умерить социальный шторм, который эта экономика неизбежно вызывает. Если эти люди левые, то откуда мы знаем, в какой руке держать вилку?

Ни Сталин, ни нынешние китайские вожди не являются исключением. Повестка дня сегодняшних левых в западном мире — сугубо охранительная. Достаточно бросить взгляд на ее пункты, чтобы понять, что главная ее цель — либо сохранение статус кво, либо откат в идеальное прошлое, которого никогда не было. Это мультикультурализм (пляски туземцев), антиглобализм (те же пляски в экзотическом ареале, наблюдаемые из-под пробкового шлема), борьба с генетически модифицированными сельскохозяйственными культурами (живописные лоскутки рисовых полей), охрана окружающей среды (охота на лис). Ничего не имея против последней в разумных масштабах, я хотел бы обратить внимание на тот факт, что она прямо позаимствована из прежней повестки консерваторов, когда они еще не притворялись энтузиастами рынка, достаточно заглянуть в Толкина, который был глубоко консервативен и последовательно противопоставлял зелень железу. По сути дела, нынешние левые еще реакционнее консерваторов, их программа куда архаичнее, она восходит к аристократии XIX века, тогда как нынешние консерваторы с их простеньким евангелическим христианством и нелюбовью к неправильному лицевому углу — духовные потомки выходцев из низов.

Что же в итоге остается, если исключить два выдуманных политических фланга? Остается человеческое общество во всем его многообразии и широкий спектр платформ, не впадающих в выдуманные крайности, без меркаторской проекции на плоскость. Говоря о том, что такой-то является консерватором или либералом, мы прибегаем к интеллектуальной стенографии, значки и закорючки которой сегодня не подразумевают никакого реального содержания. Пора отказаться и прибегать к прямой речи: на самом деле это означает, что такой-то прибился к лагерю, чтобы ощутить себя большинством, не обращая внимание на взаимную несовместимость навязанных ему позиций.

Статья Таккара, у которого я позаимствовал тему, обращает недоуменное внимание на тот факт, что либертарианские взгляды сегодня автоматически относят к числу правых, загоняя в одну обойму с консерваторами, и с этим, похоже, все смирились — в США такие исследовательские учреждения как Американский институт предпринимательства объединяют под одной крышей и либертарианцев, и консерваторов, очевидно потому, что либертарианцы привыкли к такому союзу, который для консерваторов был временным и тактическим, но они почему-то об этом забыли. Идея «консервативного либертарианства» представляется автору оксюмороном, и я разделяю его мнение.

Сегодня и правых, и левых объединяет ностальгия по иерархии и порядку, они превозносят ценности идеализированного средневековья. Но свобода, не впадающая в истерические крайности, по-прежнему имеет достаточно сторонников. Гораздо более естественным мне представляется союз между теми, кто действительно делает упор на самой свободе, пусть и на различных ее аспектах, между либертарианцами и либералами, свободными от соблазна коммунитарианства или социализма. Тем, кто боится информационной перегрузки, удобнее читать партийный устав.