Алексей Цветков / 26 августа

Оправдание демократии

Представим себе, что некое государство, гордящееся своей демократией и прозванное империей за проекцию военной, экономической и культурной мощи далеко за собственные пределы, решило развязать войну против другого государства, которое по всем параметрам можно назвать фашистским. Представим себе также, что это демократическое государство оказало огромное давление на своих союзников с целью вовлечь их в назревающий конфликт на своей стороне. Казалось бы, все предвещало победу, но конфликт затянулся на долгие годы, дела пошли вкривь и вкось, и в конечном счете впавшая в гордыню демократическая империя потерпела сокрушительное поражение, ее вынудили принять крайне невыгодные условия мира, она захирела и в дальнейшей политической истории уже никакой заметной роли не играла.

Речь, конечно же, идет о так называемой Пелопоннесской войне, которую вели Афины против Спарты на протяжении последней трети V века до н. э. Политический расцвет Афин, которому сопутствовал небывалый в истории культурный взлет, продолжался меньше столетия и пал жертвой национального самомнения. Между тем Рим, который никогда не был демократией в чистом виде, а большую часть своей тысячелетней истории провел в состоянии деспотизма, завоевал полмира. Это, может быть, лучшая из существующих иллюстраций к тому факту, что демократия не является панацеей от всех социальных неприятностей, и что существуют демократии различного качества.

Этот печальный эпизод пришел мне на ум за чтением кокетливо парадоксальной заметки Леонида Радзиховского на сайте «Эха Москвы». Ее содержание в двух словах сводится к тому, что если сегодня провести в России свободные выборы, правящая олигархия, скорее всего, потерпит поражение, но власть неизбежно попадет в руки русских националистов самого пещерного свойства, по мнению Радзиховского — практически нацистов. Интересно, что тот же эффект, но более плавный, он предрекает в качестве результата эволюции нынешнего бюрократического режима. А уж коли так, то он против свободных выборов в России, потому что «Титаник», идущий ко дну медленно, предпочтительнее такого, который сразу кормой вверх, есть шанс дослушать оркестр и допить шампанское.

Тут ясно различим тезис о том, что Россия к демократии попросту не готова и уж лучше оставить все как есть, чтобы на смену плохому не пришло еще худшее. Тот факт, что оно придет все равно, не должен причинять нам головной боли, авось плохого на наш недолгий век хватит, а после нас хоть цунами, мы все равно бессильны.

В свое время Джордж Буш-младший, оправдывая американское вторжение в Ирак, гневно отметал тезис скептиков о том, что могут существовать народы и государства, не готовые к демократии. Ситуация, сложившаяся сегодня в Ираке, заставляет задуматься о том, настолько ли уж скептики неправы. Вот простое наблюдение из опыта последних десятилетий: в странах, где до сих пор сильны племенные различия, политические партии как правило формируются по племенному признаку, и результаты свободных выборов скорее обостряют рознь, чем сглаживают. Ирак, сшитый из кусков в итоге Первой Мировой войны (Югославия была другим таким же лоскутным одеялом), явно эту рознь не изжил. Со времени всеобщих выборов там миновало уже несколько месяцев, ситуация начинает выходить из-под контроля, а политики по-прежнему не могут выкарабкаться из цугцванга, и правительство не сформировано. Два года назад в Кении в результате выборов, которые, впрочем, трудно отнести к справедливым, вспыхнула межплеменная резня.

Если вернуться к России, то у нее за плечами тысячелетняя история и, казалось бы, эта парадигма к ней не приложима. Но Россия до последнего времени развивалась по модели империи и, судя по частоте употребления выражения «титульная нация», а также по ощутимой разнице между «русскими» и «россиянами», настоящая нация, то надэтническое сообщество, формирование которого весьма важно для беспрепятственного функционирования демократии, в ней еще не сложилась. История не относится к числу точных дисциплин, и контрпримеров можно найти достаточно, но такие страны как правило получили демократию в качестве наследства или по учредительной хартии: Индия, скажем, Канада или Бельгия, у каждой из которых по сей день сохранились свои проблемы. А вот прорваться к демократии с «нулевой отметки» подобным странам куда труднее.

Впрочем, эти мелкие проблемы Леонид Радзиховский просто игнорирует, его заметка написана в категорическом тоне без всяких исторических экскурсов и представляет собой отповедь неким «прозападным либералам». Я вот тоже отношу себя к прозападным либералам, но у меня есть для Радзиховского утешительная новость: свободных выборов в России в ближайшее время не предвидится, они вряд ли станут результатом собраний на Триумфальной или Пушкинской, потому что «демократизатор» и автозак в нынешних условиях кажутся мне более эффективными орудиями, чем гитара и фотоаппарат. Это вовсе не значит, что плохой оркестр и кислое шампанское — лучший выход из положения.

Интересно, что слова «демократия» автор ни разу не употребляет, а из контекста заметки явствует, что платформу «демократов» он отождествляет с требованием свободных выборов. Существует, однако, огромная разница между необходимыми и достаточными условиями, и без понимания этой разницы никакая вразумительная дискуссия невозможна. Вскоре после крушения коммунистического лагеря, когда весь мир на какое-то время запестрел новорожденными демократиями, американский политолог Фарид Закария опубликовал статью (впоследствии переработанную в книгу) под названием «Возникновение нелиберальной демократии». Главный ее тезис заключался в том, что при чрезмерном упоре на свободные выборы и в отсутствие необходимых либеральных институтов власть, попавшая в руки оборотистого демагога или, что ничуть не лучше, антилиберально настроенного большинства (это вариант читается у Радзиховского), очень скоро приобретает черты деспотизма.

Вот тут как раз уместно вернуться к изобретателям демократии, афинянам. С выборами, по крайней для свободных граждан, у них дело обстояло неплохо, а вот о либеральных институтах они понятия не имели — не читали ни Джона Локка, ни Джона Ролза, а их собственное правосознание было довольно примитивным. Неудивительно, что афинская демократия осталась лишь короткой вспышкой на темных просторах истории.

Свободные выборы — это всего лишь одно из условий демократии, а сама она — не цель, а средство. В обществе, где либеральные институты уже сформированы, она, при их поддержке, представляет собой способ их увековечения. Равенство прав и возможностей, гарантия имущества и достоинства, равная защита перед лицом закона и свобода слова не обеспечиваются никаким тщательным подсчетом бюллетеней или поголовья.

У демократии есть известное неприятное свойство, но не Радзиховский его первым подметил, а Уинстон Черчилль. Если я хочу, чтобы к власти пришли именно те люди, которых я с приличным допущением могу считать своими единомышленниками, мне не остается ничего другого, кроме как встать на позиции Радзиховского или даже куда более радикальные, потому что предпочтительный для меня вариант общества вряд ли осуществим в реальном государстве. Если я хочу быть последовательным, я должен отвергнуть демократию вообще, в любом государстве и в любых исторических условиях. Но поскольку любой другой строй будет хуже по очевидным причинам (например, в долгосрочной перспективе, даже если подвернется просвещенный деспот), выбор в конечном счете падает на демократию, потому что она является единственным из известных нам политических инструментов для бескровного, быстрого и упорядоченного избавления от навязших в зубах правителей.

Но откуда возьмутся упомянутые институты в обществе, где их сегодня практически нет? Наивно полагать, что их подарит власть, втоптавшая в грязь и без того беззубую конституцию. Но еще наивнее думать, что они сформируются сами в ходе постепенного погружения «Титаника» в пучину. Эти институты возникают только снизу, они могут быть лишь результатом свободной правосозидательной деятельности людей, осознавших свое право на свободу. Вот почему важно, несмотря ни на что, регулярно выходить на Триумфальную, даже если живешь, как большинство из нас, за тысячи километров от нее, и даже если ее, как обещают, обнесут плетнем. Свобода выживает только на свежем воздухе. Как бы ни было тяжело, и каким бы безнадежным ни представлялось дело, сегодня такие акции, реальные и символические, сопряжены с куда меньшей опасностью, чем во времена отцов и дедов. К тому же есть оппонент посерьезнее «прозападных либералов»: совесть.

Разговоры о том, кто сегодня в состоянии взять в свои руки власть в России — в пользу бедных, фиговый листок для циников, прикрывающих им не то, что вы думаете, а гладкое место. Тот, кто сказал в свое время «есть такая партия», меньше всего отягощал свой ум проблемами демократии. Но когда власть действительно окажется на расстоянии вытянутой руки, будет обидно, если ее снова нельзя будет ухватить — из-под воды, где все к этому времени обретут последнее пристанище.