Алексей Цветков / 22 августа

Богатство народов

Не так часто сегодня удается встретить на страницах правой периодики апологию эпохи Просвещения. С тех пор, как ирландский политик и мыслитель Эдмунд Берк, сам в значительной мере продукт этой эпохи, осудил Французскую революцию и положил начало современному консерватизму, аура Просвещения неумолимо меркнет. Да, оно подарило нам бессмертные идеи свободы, равенства и братства, но то, что мы в конечном счете с ними сделали, навевает сомнения в нашей способности употребить их к общей пользе. Да, оно заронило в наши души одновременно и оптимизм, и сомнения относительно вселенной и нашего места в ней, но этот оптимизм давно померк, наши возможности все явственней демонстрируют свою ограниченность, и религия, которую Просвещение оттеснило на задний план, все увереннее отвоевывает позиции. И да, оно впервые заговорило в полный голос о правах человека — с тех пор мы изо всех сил пытаемся подогнать самих себя под понятие этого человека, а других выставить за его пределы.

Я пишу это вовсе не к тому, чтобы воздать хвалу левому флангу. С левой стороны Просвещение давно похоронено, и в его могилу вбит осиновый кол. Ни свобода, ни равенство, ни братство не способны выжить в атмосфере тотального скептицизма и цинизма, а именно к этому рубежу привели левых французские мыслители последнего урожая, демонстративно порвавшие с Вольтером и Монтескье. Современные левые движения существуют в атмосфере идеологического вакуума, без Просвещения сегодня никакой вразумительной идеологии не построишь, потому что именно оно снабдило нас всеми нужными инструментами — вспомним хотя бы покидающего нас Маркса.

Итак, вернемся направо, где земля еще не в такой степени выжжена. В журнале City опубликована статья профессора университета Northwestern Джоэла Мокира, в которой он предпринимает попытку реабилитации Просвещения с экономических позиций. При этом весьма симптоматично, что автор обращается в первую очередь не к французским классикам, чье наследие затрагивает преимущественно политические сферы, а к английским и шотландским. Его основной тезис: Просвещение сделало нас всех материально богаче.

Годы назад я побывал в одном историческом музее в Мичигане под открытым небом. В числе экспонатов там был крошечный домик, в котором в XVIII веке жил некий математик, видимо сугубо местного значения. Надо сказать, что жизнь моя проходит не исключительно среди миллионеров, тем не менее эта усадьба поразила меня своей компактностью, весь дом состоял из комнаты метра три на пять, а его полная меблировка включала примитивную лежанку, стул, умывальник и печку. Уж не знаю, как жили в те времена, допустим, физики или социологи, но это был яркий пример достатка, в котором подавляющая часть человечества провела подавляющую часть истории.

Все начало меняться именно после XVIII века. Факты, которые сообщает Мокир, далеко не общеизвестны. Кто бы знал, что Джеймс Уатт, чьи портреты украшали наши школьные учебники, изобретатель паровой машины, пристально следил за достижениями тогдашней науки и присутствовал на заседаниях научных обществ? И далеко не он один — это был исторический момент встречи науки с технологией, когда первая, следуя напутствиям Фрэнсиса Бэкона, отвергла аристотелевскую позицию чистой умозрительности и повернулась лицом к практике, а вторая перестала быть цепью случайностей, от колеса к спичкам, и обратилась к науке за помощью. Можно сколько угодно кивать на материальные контрасты сегодняшнего мира, но даже на самом низком уровне существования из него практически изгнаны повальные эпидемии и голод, наши постоянные спутники на протяжении тысячелетий. Что касается среднего класса, то о комфорте, который ему доступен (и освобождает массу времени для труда и досуга), еще двести лет назад не смели мечтать и монархи.

Британский островной вариант Просвещения, которому автор уделяет преимущественное внимание, сильно отличался от французского. Он не был столь радикален, поскольку развивался в куда более свободных условиях — и Вольтер, и Руссо обретали в трудную минуту убежище по то сторону Ла-Манша. Одним из его главных столпов был Адам Смит, известный как основоположник научной экономики, но при этом также один из ведущих моральных философов своего времени. Дэвид Юм, у которого обрел убежище упомянутый Руссо (и выел ему всю печенку) был ниспровергателем религии, но совсем не того неистового и примитивного образца, какой являли его галльские собратья, и его главное ниспровержение было опубликовано лишь посмертно. Частью этого круга в той или иной мере были Уатт, а также пионер производства бытовой керамики Джозайя Веджвуд и другие видные предприниматели, изобретатели и ученые.

В последнее время широкое распространение приобрела теория, продукт уже упомянутого скептицизма и борьбы с европоцентризмом, согласно которой тот факт, что промышленная революция началась в Великобритании, был простой исторической случайностью, и в принципе она могла произойти в любом другом месте. Но тогда позволительно задаться вопросом, почему она не началась в той же Франции или даже в Древнем Риме, где примитивная паровая машина уже была изобретена, но так и осталась игрушкой. На самом деле это пустая риторика: только на Британских островах и лишь к концу XVIII столетия сложились необходимые и достаточные условия. Как утверждает в своей только что вышедшей книге Уильям Розен, решающим фактором стало развитие в Великобритании патентного права, позволившее предпринимателям извлекать гарантированную выгоду из дорогостоящих экспериментов. Но возросший авторитет закона, частью которого является патентное право, был тоже продуктом Просвещения.

Сегодня мы привычно поносим потребительское общество с его бездуховной погоней за последней моделью айфона или изысканной маркой йогурта. Но альтернатива этой погоне — не сужение ассортимента сотовых телефонов или йогурта, а хижина математика с лежанкой и примитивной печью. И это в лучшем случае, потому что для миллионов и такой уровень достатка всегда был недосягаемой мечтой. Что касается духовности, то нищета ее не прибавит, но зато, отмахнувшись от Просвещения, мы лишимся Юма и Канта, Смита и Вольтера, Бэкона и Монтескье и останемся с иконой и топором. Кому-то такая перспектива явно по душе, кто-то усматривает в ней даже элемент изысканности. У таких всегда останется для ристаний какая-нибудь Аляска.

Джоэл Мокир и Уильям Розен выделяют для себя отдельные и наиболее для них интересные аспекты Просвещения и промышленной революции, но это лишь искусственная сегментация великого времени. Моральный климат, для создания которого так много сделали и шотландцы с англичанами, и французы, был не менее революционным, чем все великие изобретения, и неотделим от них. Именно в эту эпоху была выдвинута идея, что каждый человек заслуживает уважения, не зависящего от его происхождения, а также материального достатка, без которого достоинство — пустой звук.

Да, мы хорошо знаем, во что превратилась эта идея впоследствии в умах экстремистов: марксизм был плотью от плоти Просвещения и породил такие уродливые его побеги как сталинизм и маоизм. Но в такой эволюции нет ничего обязательного и уникального. Фашизм и нацизм, альтернативные варианты братоубийственной ненависти, были как раз враждебной реакцией на идеи Просвещения. Но зато нет никакого сомнения в том, что самые яркие и последовательные противники обеих разновидностей тоталитаризма были духовными потомками великих мыслителей XVIII века.

Французы были сильнее склонны к утопизму, шотландцы — к практике. Тяжелее приходилось тем, кто возделывал ниву разума на отшибе: Иммануил Кант в далеком Кенигсберге, обвиненный властями в безбожии, жаловался, что ему выпало жить в эпоху Просвещения, но в непросвещенное время. Эпоха, судя по всему, закончилась, а вот что касается просвещенного времени, пока что трудно решить, когда оно окончательно наступит. В конечном счете время — это мы сами, каждый решает за себя. Тем не менее, никаких санкций за безбожие на Канта не наложили — именно в этом заключается уникальность места и времени, в котором зарождалась новая эпоха, как бы ни распинались сторонники исторической произвольности.

У меня есть множество предметов для спора с французами, и я не обязательно принимаю на веру все, что писали шотландцы и Кант. Но для меня очевидно, что богатство народов, о котором писал Смит, неотделимо от духа либерализма, идеи, в один прекрасный момент овладевшей лучшими умами континента. Ее не свести исключительно к свободе предпринимательства, как саму свободу не свести целиком к духовным упражнениям в каморке 3 на 5. Парадокс нынешнего времени заключается в том, что назад, к благородной нищете, нас зовут те, кто больше всего выиграл от европейского богатства — те, кто первыми, еще с вечера, занимает очередь на 5-й авеню в канун поступления в продажу новой модели айфона. Что касается меня, то я вполне благодарен и Уатту, и Веджвуду. Но и Вольтера никому без боя не уступлю.