Алексей Цветков / 5 августа

Цветы для России

Жанр научной фантастики переживает серьезный упадок, и впечатление такое, что это уже штопор. Не то чтобы я очень внимательно наблюдал за его эволюцией, и заранее прошу прощения у возможных энтузиастов, которые разбираются в ситуации лучше меня. Суд мой поверхностен, но в то же время я подозреваю, что он достаточно объективен, потому что это суд рынка. Заходя в книжный магазин, видишь конъюнктуру как на ладони. Много лет назад, когда я только приехал в США, фантастика в мягких обложках занимала целые стены. Но за последний десяток лет, а то и раньше, ее резко потеснила фэнтэзи, и хотя книги обоих жанров обычно ставят вперемешку на одни и те же полки, легко прикинуть, что фантастика теперь составляет примерно процентов десять от всего ассортимента, тогда как в 1970-х дело обстояло ровно наоборот.

В каком-то смысле фантастика виновата сама — сегодня мы живем во времена, которые были тем самым будущим, где протекало действие классических образцов жанра, и каждый легко может убедиться, что предсказания в общем и целом были, так сказать, мимо кассы, Артур Кларк остался с носом, а вот такие повседневные реалии нашей жизни как интернет, айфон и прогрессирующая миниатюризация электроники никем угаданы не были. Меньше всего, как легко заметить, пострадал жанр космической оперы, наиболее удаленный от реального времени и чуждый дотошного предугадывания.

Подростком я, как и большая часть поколения, сильно увлекался фантастикой и мало что пропускал из тогдашнего скудного урожая отечественной и переводной продукции. А отбил мне к ней вкус, как ни странно, может быть лучший представитель жанра за всю его историю, Станислав Лем, которого я до сих пор считаю замечательным писателем. У него есть фундаментальный двухтомный труд под названием «Фантастика и футурология», который я в свое время одолел в польском оригинале. Определяя, что является настоящей фантастикой, а что — всего лишь бульварной литературой в фантастических декорациях, Лем отмечает, что первая пытается показать возможную модель правдоподобного человеческого поведения в фантастических ситуациях, и при этом не так уж важно, насколько сами ситуации правдоподобны в научном и предсказательном плане, тогда как вторая просто живописует банальную интрижку, и от того, что действие происходит на астероиде, она менее банальной не становится. Примеры первой — уникальны, и значительную их часть составляет творчество самого Лема, примеры второй сильно преобладают.

Лем приводит в своей книге примеры успешной, на его взгляд, научной фантастики, но я уже не могу припомнить, упоминает ли он одно из самых популярных произведений жанра, «Цветы для Элджернона» Дэниэла Киза, рассказ, впоследствии переработанный автором в роман. Пишу я, собственно говоря, не о научной фантастике, но этот роман, несомненно соответствующий критериям Лема, неотступно преследует меня как мощная метафора событий, имевших место в реальном мире, хотя автор, конечно же, ничего подобного не имел в виду.

В книге идет речь о группе ученых, нашедших способ с помощью некоторой хирургической процедуры резко повышать интеллектуальные способности подопытного субъекта — первоначально таким становится мышь по кличке Элджернон. Книга написана от лица следующего субъекта, подсобного рабочего Чарли с интеллектуальным коэффициентом (IQ) 68, то есть уже за порогом умственной отсталости, который стал первым человеком, подвергнутым эксперименту. Повествование ведется в форме дневника, который Чарли завел по просьбе ученых: на наших глазах неартикулированный лепет идиота превращается в исповедь человека пронзительного интеллекта и резко расширившегося кругозора, его IQ утраивается. Но на каком-то этапе выясняется, что у Элджернона наступил обратный процесс и его умственные способности понижаются до исходных — Чарли понимает, что его ждет та же судьба. Заключительная часть дневника — это история интеллектуального угасания героя, его воспоминаний о том, как он был «умным» и попыток вернуться к прежнему образу жизни, уже неосуществимых.

У «Цветов для Элджернона» была довольно пестрая литературная судьба, книгу подвергали запрету в некоторых школах США и Канады, но не в связи с основным сюжетом, а из-за слишком откровенных размышлений героя о сексе. Что касается сюжета, то он поразил меня в свое время, но со временем, вместе с многими другими, отошел на задний план.

А вернулся он в качестве метафоры, от которой я уже годами не могу отмахнуться. «Цветы для Элджернона» представляются мне мощным образом исторической судьбы России. Нам свойственно антропоморфизировать страны и приписывать им человеческие качества, даже употреблять в их отношении приемы психоанализа и ставить им диагнозы, хотя большинство из нас понимает, что это некорректно. И тем не менее, практически невозможно родиться и жить в стране и при этом не относиться к ней эмоционально. И это, конечно, совсем не обязательно должна быть любовь, у всякой эмоции есть противоположный полюс.

На мысль о параллели меня вначале натолкнул короткий и самый яркий период российской истории за вторую половину прошлого века, распад и трансформация коммунистической империи. Когда я впервые вернулся из эмиграции, в 1988 году, цензура еще формально существовала, структура власти была еще на месте, хотя в чем-то схожая с высохшим скелетом, но чувство страха было полностью сведено на нет. Михаил Горбачев думал, что открывает форточку, но в нее ворвался ураган. Это можно было назвать прозрением и обретением голоса, если бы не перехлестывание энтузиазма. Демократия и либерализм были причислены к пантеону богов, Америку приветствовали как видение утопического будущего. Тогда казалось, что все утрясется, встанет на свои места, и страна, освободившись от излишка иллюзий, вырулит на нормальную дорогу.

Трудно сказать, в какой точке этот прилив сменился отливом, такой точки скорее всего и не было, но была в авральном порядке принятая беззубая конституция, ныне вслед предшественницам почившая в бозе, был штурм Белого Дома, чеченская война, полуподложные выборы и плаксивое отречение от престола. Бессмысленно обсуждать, обладает ли вновь сгустившаяся тьма в точности теми же качествами, что и предшествующая. Главное качество тьмы всегда неизменно и самоидентично: в ней не видно дороги.

Но если вернуться к образу, навеянному книгой Киза, недолгая история перестройки и последующего затмения — это лишь отражение метафоры в карманном зеркале, потому что я вскоре сообразил, что она применима ко всей истории России в целом. Страну, сколоченную из осколков Золотой Орды, в какой-то мере правопреемницу этой орды, прозябающую в дикости и смуте, резко развернул и повел, по своим представлениям, к свету Петр Великий, этот прото- или ур-Горбачев всея Руси. Это и было то самое хирургическое вмешательство, которому подвергли Элджернона и Чарли. Но можно выстроить метафору иначе: Петр завел пружину, которая в конечном счете имела целью запуск двигателя на постоянную тягу. Пружина проскрипела два столетия, завод вышел, и все вернулось в прежний режим.

Царскую Россию даже в самые прогрессивные моменты ее истории воспринимали на западе как цитадель деспотизма и варварства — либеральные члены британского парламента в 1914 году отказывались вступить в войну против Германии, не желая воевать в союзе с Москвой. И в этом нет ничего удивительного, если помнить, что у истоков броска в сторону либерализма был деспот, и методы его были деспотическими. Но Россия все-таки прорвалась к свету, хоть и ненадолго, какое-то время ей брезжила надежда, и она успела создать то, о чем раньше и не помышляла, великую литературу, взявшую на себя роль национальной совести. Те, кто сегодня тоскует о рассудительных мужиках, печатных пряниках и золотых куполах, воспринимают это прошлое через свой нынешний дефект ума, рецидив допетровщины в мире мобильных телефонов, ноутбуков и всесильной трубы.

И еще раз вернусь к книге: реальность подсказала мне дефект в изображении психологии героя, которого я не заметил, когда читал. Чарли, поверженный обратно во тьму, жалеет об утраченном свете, но вину ни на кого не взваливает. Он стоичен даже со своим IQ 68, он не пытается искать виновных, он воспринимает случившееся как эффект древнегреческого рока, хотя такие формулировки ему, конечно, уже не под силу. Дело тут отчасти в том, что вместе с интеллектом операция резко обострила в нем нравственное чувство, и оно, видимо, не изгладилось полностью в воспоминаниях. Он даже в меру своих способностей благодарен за свет, который ему просиял, пусть трагически коротко. Но в жизни, как легко убедиться, дело обстоит вовсе не так, и у всякой беды, по мысли пострадавшего, должен быть виновник. И таким виновником не может быть только он сам.

Может быть, я слишком одержим своей метафорой, и для стороннего человека она далеко не столь очевидна. Метафора, впрочем, хороша тем, что не имеет обязательной силы и допускает исключения. А что касается истории, то про нее мы иногда, в минуты личного просветления, понимаем, что она все-таки зависит скорее от наших действий, чем от праздного воображения. И украдкой косимся на соседа, ожидая, когда же он к этим действиям приступит.