Алексей Цветков / 2 августа

Россия в огне

На днях я услышал по радио обсуждение не очень повседневного вопроса: сколько стоит пеликан. Пеликаны, как и прочие дикие животные, в США не продаются, запрещено законом, поэтому рынок на этот счет молчит, но вопрос все же не совсем праздный, точно так же, как и вопрос о цене, скажем, человеческой жизни. В случае разливов нефти, как это произошло в нынешнем году в Мексиканском заливе, фауну пытаются по возможности спасать. В конечном счете выяснилось, что на спасение одного пеликана — поимку, помыв и уход — тратится примерно 500 долларов. Дефект такой оценки в том, что у нее нет очевидного потолка — неясно, станут ли спасать пеликана, если это обойдется на 50 долларов дороже.

В России особых пеликанов нет, но есть люди. У человеческой жизни, как это ни странно, тоже есть цена, хотя я понимаю, что даже упоминание об этом вызывает у большинства из нас возмущение. Но если задуматься, мысль не так уж нелепа. Самый простое доказательство существования такой цены, хотя и не точного его определения — пределы готовности общества платить за сохранение жизни. Так например, экономисты из Принстона вычислили в свое время примерную стоимость человеческой жизни исходя из нашей практики превышения законного лимита скорости на дорогах — эта стоимость, конечно же, колеблется от страны к стране в зависимости от доходов населения.

Но в чем мы, наверное, все сходимся, так это в том, что цена нашей жизни далеко не нулевая, иначе мы бы просто не смотрели по сторонам, переходя дорогу. И особенно наглядной, если оставить в стороне войны, проблема этой цены становится в периоды стихийных бедствий и промышленных катастроф.

Я уже упомянул о разливе нефти в Мексиканском заливе в результате взрыва на глубоководной бурильной установке компании BP. Именно взрыв привлек к себе в начале внимание, поскольку были жертвы, погибли одиннадцать человек персонала, но постепенно на первое место вышла экологическая катастрофа и огромный ущерб, нанесенный экономике прилегающих штатов — рыболовецкому и курортному бизнесу. BP, которая явно несет за это ответственность, изо всех сил пыталась предвосхитить своими мерами волну гнева, но без большого успеха. Как обычно случается в таких ситуациях, все взгляды обратились в сторону правительства. На самом деле оно было почти бессильно, потому что ликвидация бедствия в данном случае по плечу только специалистам, а все лучшие специалисты предпочитают работу в частном бизнесе правительственной, они уже и без того числились на службе либо у BP, либо у конкурентов, но и эти последние были привлечены BP к спасательным работам.

Тем не менее, бездействие, даже вынужденное, отражается на репутации правительства отрицательно. Администрация президента Барака Обамы изо всех сил старалась продемонстрировать участие в судьбе пострадавших, сам президент несколько раз побывал в районе бедствия и вынудил компанию выделить беспрецедентные 20 миллиардов долларов в фонд компенсации, который возглавил назначенный правительством бюрократ — вряд ли наиболее рациональный способ этими деньгами распорядиться.

Чего на этот раз не было, так это наплыва добровольцев, столь характерного для каждой крупной катастрофы в США. Добровольцы, прибывавшие иногда из отдаленных штатов, спасали человеческие жизни на развалинах Всемирного торгового центра в Нью-Йорке и в Луизиане после урагана Катрина. Но в данном случае им не приходилось спасать даже пеликанов, потому что за все платила местным жителям BP, компенсируя нанесенный ущерб.

Существует естественный баланс между полномочиями государства и личной социальной ответственностью граждан. Предположительно в минималистском либертарианском государстве такая ответственность должна быть максимальной, в противном случае общество просто рухнет. Напротив, в государстве авторитарно-патерналистском, подминающем под себя все сферы социальной активности, она минимальна, государство видит в ней узурпацию. Но в таком случае, чтобы продемонстрировать хотя бы какую-то легитимность власти, оно должно взять на себя ответственность за помощь пострадавшим. О том, что оно с этим справляется плохо, свидетельствует хотя бы неуклюжая реакция правительства КНР на землетрясение в Сычуане в 2008 году. Но плохие примеры посрамляются еще худшими.

Россию в этом году постигло невиданное стихийное бедствие, о котором, тем не менее, ручные СМИ неделями умалчивали. О том, что рекордная жара — это не просто слишком теплая погода, хорошо известно хотя бы из сравнительно недавнего опыта. Во время такой тепловой волны в Чикаго в 1995 году статистика связанных с ней смертей за пять дней составила 700. В 2003 году, когда жара накрыла Европу, в одной только Франции от нее погибло до 15 тысяч человек, а по всей Европе — около 40 тысяч. Между тем, надо ли объяснять, что жизненный уровень России заметно ниже как американского, так и французского, и что наиболее уязвимые социальные слои должны быть там поражены как минимум не меньше?

Но никакого наблюдения за этими слоями установлено не было, и главный санитарный врач Онищенко, этот квислинг от медицины, грудью вставший на защиту страны от боржоми, фактически игнорировал катастрофу. Особенность жертв жары состоит в том, что люди как правило умирают не на миру и не массой, а в одиночку, и никаких шокирующих фото из них не получается. Но умирают они, тем не менее, так же насовсем, как и жертвы землетрясений, и в таких же устрашающих количествах.

Никакой попытки оценить масштабы этого холокоста до сих пор не сделано, и вряд ли такая возможность представится, поскольку в свидетельстве о смерти проставляется диагноз, а не обстоятельства, которыми он спровоцирован. Обычно прибегают к статистике моргов и отмечают отклонения от средних показателей. Ничего подобного я в интернете не нашел; тем не менее, случайные проговоры приводят в ужас. Как пожаловался сотрудник «одного из лучших моргов в Москве», завоз клиентуры с наступлением жары вырос почти вдвое. Вполне возможно, что в сумме речь идет о многих десятках тысяч.

Работники моргов известны дефицитом сентиментальности, и поэтому трагических возгласов от них ожидать не приходится, но даже на фоне этого профессионального бессердечия не может не шокировать фраза о том, что «холодильное оборудование работает без перебоев». Живым повезло меньше: в самый разгар беды вентиляторы практически исчезли из магазинов или продавались по чудовищно взвинченной цене — такая практика в цивилизованных странах приравнивается к мародерству. И не надо после этого жаловаться на капитализм, который в России и не ночевал: в Нью-Йорке в аналогичную жару магазины были завалены кондиционерами и вентиляторами по стандартным ценам, а некоторые даже шли по распродажным.

Тем временем глава всего этого нефтегазодобывающего комплекса предавался обычным государственным досугам: пел песни с выдворенными из США шпионами, фотографировался с байкерами, а на фоне киногеничных березок догадался сняться лишь тогда, когда практически вся центральная Россия утонула в пламени лесных и торфяных пожаров. Сейчас на их ликвидацию брошено около четверти миллиона человека, по-английски на этот счет есть прекрасная пословица: запирать амбар, когда лошадь уже убежала.

У меня нет никакой ностальгии по поводу «России, которую мы потеряли», но сравнить все-таки полезно. С начала 1890-х годов царскую России регулярно поражал голод. Каждый раз страну охватывала настоящая лихорадка благотворительности, поощряемая царской семьей. Денежные воротилы закупали пшеницу в общественные фонды, лучшие представители интеллигенции, такие как Толстой или Чехов, становились на раздачу супа и хлеба для голодающих. Но с тех пор миновало столетие, за которое нас отучили верить в ценность человеческой жизни. В блогосфере можно найти немало сообщений о героизме и инициативе рядовых граждан, но задирать голову выше бесполезно. Сегодня за чрезмерно интенсивную благотворительную инициативу отправляют в Краснокаменск, и поэтому имен Дерипаски или Абрамовича я в связи с катастрофой в прессе не встречал. Коль скоро высочайшего призыва не поступало — значит, никакого бедствия нет. Можно думать и говорить что угодно о реакции лидеров демократических стран на катастрофы, но подозревать их в неискренности просто неуместно — это все равно, что подозревать в неискренности кассира кинотеатра, продающего вам билет. Там, где порок перестает платить дань добродетели, пролегает черта человекообразия — представители нашего биологического вида должны быть способны по крайней мере на лицемерие.

Увы, в меня не вселяет надежды недавний штурм самозванными «антифа» здания химкинской городской администрации якобы в защиту леса, это симптом не пробуждения гражданского общества, а скорее распада потемкинского. Это пожар, единственная цель которого — отвлечь внимание от настоящего. Нынешний российский режим не заслуживает даже названия патерналистского — такое циничное равнодушие к населению управляемых угодий невозможно и у оккупационной армии, связанной хотя бы международными конвенциями. Если что и приходит на ум, то скорее марсиане Уэллса.