Алексей Цветков / 26 июля

Право на глупость

Сократ, по крайней мере такой, каким он выведен в диалогах Платона, полагал, что корень всех проблем — в нашем невежестве, и стоит только его рассеять, как наше поведение начнет меняться в лучшую сторону. Другой исторический авторитет известен формулировкой: «познаете истину, и истина сделает вас свободными», хотя истина в его понимании не обязательно совпадала с той, которую имел в виду Сократ.

Логика здесь, казалось бы, самоочевидна. Наши ошибки обусловлены дефицитом информации. Праотцы, чтобы обеспечить ясную погоду к фестивалю, били в бубны и выли нечленораздельное, а вот мэр Москвы во всеоружии научных знаний стреляет из пушек по облакам. Гуляя по болоту, лучше смотреть под ноги, а не на звезды, и тогда шанс провалиться в лужу сводится к минимуму. Вчера мы полагали, что болезни вызывает дурной глаз, и шли к знахарю, сегодня мы компетентно глотаем таблетки и ложимся под скальпель, умирая, в результате, совсем от других болезней. И уж если прибегнуть к более современному авторитету, то кто сказал лучше Джона Мэйнарда Кейнса: «Когда факты меняются, я меняю свое мнение»?

Судя по всему, реальная жизнь сильно отличается от допущений, на которых основаны вышеприведенные гипотезы. Уж где, казалось бы, мы имели бы в своем распоряжении больше точной информации и свободы действовать на ее основании, чем в либеральном демократическом обществе? Разве демократия не основана на информированном поведении электората, именно таком, на котором настаивал Сократ, хотя другом демократии он вовсе не был? На самом же деле мы крайне редко корректируем свой образ мыслей учетом фактов. Интуитивно это очевидно почти для каждого, кто прожил какое-то время на свете. А теперь, судя по всему, это подтвердила и наука, экспериментальная психология.

Как пишет в boston.com Джо Коухейн, факты очень часто не только не меняют нашего мнения, даже если прямо ему противоречат, но напротив, только укрепляют нас в собственных ошибочных взглядах. Речь, конечно, идет о мнениях, которые мы считаем для себя важными, то есть лежащими в основе нашего мировоззрения, каким бы рудиментарным оно ни было. Мы, собственно говоря, и являемся теоретически разумными членами общества, на которых построен весь расчет демократии, постольку поскольку такое мировоззрение имеем. Так что относительная независимость этого мировоззрения от реального положения вещей в мире не может не огорчать.

Примеров в реальной жизни так много, что можно ими почти не утруждаться. После американского вторжения в Ирак значительная часть американского электората годами верила, что были найдены прямые связи между правительством Саддама Хусейна и Аль-Каидой, а также в то, что в Ираке найдено оружие массового уничтожения. И то, и другое конечно же не соответствует истине — об этом не только многократно писали в прессе и сообщали по телевидению, это вынуждена была в конечном счете признать сама администрация президента Джорджа Буша. С другой стороны, левая часть электората была уверена, что настоящими мотивами вторжения были нефть и корысть, и никакие доводы, свидетельствующие о противном, ее не разубеждали.

Все это, конечно, не прямые доказательства, таких из жизни можно надергать для любой платформы. В Мичиганском университете в 2005–2006 годах была проведена серия исследований с целью понять, как реагирует человек с оформленными политическими взглядами на факты, прямо этой платформе противоречащие. Результаты, опубликованные недавно в журнале Political Behaviour, оказались печальными. Поставленные перед неудобным фактом, люди продолжали вести себя так, как если бы этого противоречия не существовало. Более того, свидание с реальностью даже усиливает предрассудки. «Общий смысл состоит в том, что крайне опасно признать свою неправоту», — отмечает ведущий участник исследовательского проекта политолог Брендан Найхан, считающий такую реакцию естественной защитой от когнитивного диссонанса.

Консервативный фланг американской публицистики склонен обвинять значительную часть университетской профессуры в предвзятости, но в проекте Найхана были проведены также опросы либералов, то есть, в американской терминологии, левых, и их реакция в целом мало отличалась от реакции консерваторов. В отличие от последних они проявили больше толерантности к опровержению неверно понятых фактов, но на их позицию в целом такие опровержения не влияют. Не все так уж безнадежно. Как показали другие исследования, проведенные Джеймсом Куклинским из Иллинойского университета, люди проявляют больше склонности к корректированию своих мнений, если противоречащая им информация преподносится, что называется, в лоб, без пути к отступлению. Но в реальной жизни такое «в лоб» случается крайне редко: все мы склонны черпать информацию из идеологически близких источников, а в другие привычно не заглядываем. Казалось бы, что за беда: ну, мало знает человек, так ведь он же и голосовать, скорее всего, не пойдет. Но на практике, согласно исследованиям Куклинского, именно люди с неколебимыми убеждениями при минимальной информации голосуют весьма исправно. И нередко чем сильнее уверенность в собственной правоте, тем более скудны реальные знания.

Причины такого поведения исследователям далеко не ясны, поскольку сама область исследований возникла сравнительно недавно. Можно предположить, что такое поведение связано с риском потери лица: опасность неправоты мы часто полагаем куда меньшей, чем опасность признать себя неправыми. Исследования отчасти это подтверждают: если подопытному придать перед опросом больше самоуважения обычными в обществе средствами, его способность признавать свои ошибки возрастает. Но это, опять же, происходит в тепличных условиях, а на воле мы ведем себя как привыкли.

Я помню, как еще сравнительно недавно энтузиасты интернета рассуждали о его пользе для демократии: дескать, он сыграет огромную пользу в деле информированности избирателя и таким образом или укрепит демократию там, где она уже существует, или создаст больше возможностей для ее развития там, где она только зарождается. Но как показывает недолгая история самого мощного носителя информации, надежды были тщетными. Как и все прежние новинки, в том числе пресса, радио и телевидение, интернет куда эффективнее укрепляет нас в собственных заблуждениях, чем рассеивает наши предрассудки. Тем не менее, проекты по расширению и удешевлению доступа к интернету в беднейших странах мира предпринимаются с неугасающим энтузиазмом — в энтузиазме нет ничего дурного, но сопутствующие ему упования явно неоправданны. Почему же, в таком случае, мы должны доверять демократии, этой сумме необоснованных мнений, и предпочитать ее другим способам правления? Ответ на этот вопрос, конечно, уже дал Уинстон Черчилль, отметив, что как она ни ужасна, другие хуже. В случае монархии мы можем наслаждаться мудростью какого-нибудь Марка Аврелия лишь до тех пор, пока он не закончит свой земной путь, а на престоле его сменит кровожадный и тупой сын Коммод. В случае олигархического правления (тут взгляд невольно обращается в сторону России), можно быть уверенным, что правящая группировка, не подлежащая контролю снизу, будет преследовать свои интересы, а не наши.

Но это, конечно, чисто негативный довод, а возможен ли положительный? Мне кажется, что возможен, хотя с моей стороны это будет лишь догадка, а не экспериментальный результат; впрочем, таковым можно считать саму историю демократических обществ: триумфом разума ее не назовешь, но шагом вперед вполне — и в материальном, и в социальном плане. Демократия, вопреки вывеске, основана не столько на информированном выборе, сколько на ставке каждого из нас в общей игре, и в этом смысле она имеет больше сходства со свободным рынком, чем со свободным университетом. Ставкой в данном случае является сумма вещественного и невещественного достояния каждого из нас, имущества и социальных благ, которые в условиях свободы играют гораздо большую роль, чем наши сознательные и, как выясняется, не очень информированные мнения. Именно поэтому в обществах, которые складывались исторически, право голоса было первоначально связано с имущественным цензом, но из этого вовсе не следует, что такая система оптимальнее. В США, где общее благосостояние (если исключить рабов) было изначально выше, всеобщее избирательное право можно было вводить без прежней опаски. Человек, имеющий ощутимую материальную долю в общем достоянии, относится к нему иначе, чем люмпен — точно так же, как падение и взлет биржевого курса вызывает фундаментально разную реакцию у держателя акций и обладателя пригоршни мелочи. Эволюция рынка, либеральной доктрины и демократического общества была параллельной и взаимосвязанной, но тут я Америки не открываю.

Секрет демократии — не во всеобщей информированности, а в существовании влиятельного среднего класса, и не в интернете, а в экономике. Свободными, в конечном счете, нас делает не истина. Свободными нас делает свобода — умных и глупых в равной степени.