Алексей Цветков / 22 июля

Законы и колбаса

В ноябре этого года, в ходе выборов в Конгресс и местные органы власти, население Калифорнии проголосует на специальном референдуме, касающемся статуса марихуаны. Сегодня она здесь продается довольно свободно, и существуют легальные производители этой культуры на основании принятого ранее таким же референдумом решения о легализации употребления марихуаны в медицинских целях. В Окленде даже открылся университет по всестороннему изучению излюбленного народом растения. Тем не менее, ограничения существуют, хотя зачастую игнорируются. А вот если результат референдума будет положительным, употребление марихуаны станет вполне легальным в чисто развлекательных целях, а штату, оказавшемуся в серьезном финансовом тупике, будет налоговое подспорье.

А может быть, ничего этого и не будет — даже в том случае, если избиратель скажет «да». Потому что федеральный запрет на употребление «контролируемых веществ» никто пока не отменял, и он подкреплен решением Верховного суда. Президент Барак Обама дал понять, что Белый Дом не намерен прибегать к репрессиям, но придет новый президент, и он может оказаться куда менее снисходительным.

У человека, знакомого с текстом Конституции США, но не являющегося специалистом по конституционному праву, может возникнуть недоумение. Каким образом федеральные власти могут запрещать штатным принимать собственные законы? Не сказано ли в самой Конституции, что все полномочия, которыми она не наделила федеральное правительство, принадлежат штатам? А между тем, в Конституции нет никакого упоминания о контролируемых веществах — само это понятие появилось лишь в начале XX века, а до этого кокаин или героин можно было запросто купить в аптеке, и они имели в ту пору репутацию чудодейственных лекарств: доктор Фрейд употреблял их с удовольствием и рекомендовал родным и пациентам.

Чтобы понять, каким образом федеральное правительство США получило возможность шире вмешиваться в дела штатов, надо вернуться к тем временам, когда Конституция принималась, и тут приходится вспомнить изречение Отто фон Бисмарка: «Законы подобны колбасе, лучше не видеть, как делается и то, и другое». Сегодня Конституция приобрела в стране статус, близкий к святыне, и такое отношение объяснимо: это старейший документ подобного рода, и страна, принявшая его в качестве фундаментального закона, сумела с тех пор добиться блистательных успехов. Но у тех, кто участвовал в работе над Конституцией, она порой вызывала чувства прямо противоположные. В статье, посвященной встроенным дефектам Конституции, популярный историк Джозеф Эллис пишет, что Джеймс Мэдисон, один из отцов-основателей и впоследствии президент США, был крайне огорчен тем фактом, что держателем суверенитета в республике оказались не граждане, а штаты, и предрек новому союзу срок жизни лет в десять. А вот что писал другой человек, стоявший у истоков документа, Бенджамен Франклин:

Должен признаться, что я в настоящий момент не могу полностью одобрить эту Конституцию, но... я уверен, что и никогда ее не одобрю; ибо, прожив долгую жизнь, я много раз был вынужден, получив более полные сведения или по зрелом размышлении, менять свои мнения даже о более важных предметах — мнения, которые я дотоле полагал верными, но убедился в обратном.

Но это, так сказать, общие соображения о несовершенстве и бренности всего сущего, включая конституции. Эллис пишет о конкретных «родовых травмах» документа, результатах так называемых больших компромиссов. Далеко не все составители Конституции были людьми масштабов Мэдисона, Франклина или Вашингтона, который, в качестве председателя, не имел права голоса, но не скрывал своего отвращения к процессу. Большей частью это были вполне рядового калибра политики, задача которых заключалась прежде всего в извлечении максимальной выгоды для собственного штата. Первым «большим компромиссом» стала схема представительства в Конгрессе, предмет вышеупомянутого раздражения Мэдисона. Он и его сторонники считали, что в главном законодательном органе страны должны быть представлены ее граждане, а их противники полагали, что там должны быть представлены штаты — это в особенности было характерно для представителей малых штатов, опасавшихся, что их голоса просто растворятся в общей массе. Компромисс выразился в том, что позицию первых приняли для Палаты представителей, члены которой избираются прямым демократическим голосованием с равным представительством для равных сегментов населения, а позиция вторых восторжествовала в Сенате, куда каждый штат, независимо от своих размеров, посылает двух сенаторов, которые первоначально назначались законодательными собраниями этих штатов, без всякой демократии. Таким образом южные, рабовладельческие штаты могли противостоять северным несмотря на быстрый рост населения последних. Этот компромисс, как отмечает Эллис, в конечном счете привел к гражданской войне.

Другой «большой компромисс», не менее злокачественный, касался проблемы рабства, и тут у Мэдисона, представлявшего Виргинию, крупнейший рабовладельческий штат, детектор подлости предсказуемо не сработал. У африканских рабов права голоса, конечно же, не было, но для целей представительства штата условились каждого раба приравнивать к трем пятым полноправного свободного избирателя. В обмен на это штаты Новой Англии настояли на праве принимать законы о торговле между штатами, входящие в федеральные полномочия, не двумя третями голосов в Сенате, а простым большинством.

Вот тут мы и возвращаемся в точку отсчета. Такой неблаговидной ценой федеральное правительство получило универсальную отмычку к прерогативам штатов. В 1887 был принят так называемый «Акт о коммерции между штатами», который позволяет Вашингтону аннулировать неугодные законы конкретного штата под тем предлогом, что они затрагивают интересы и полномочия других штатов. Легализация марихуаны может показаться частным делом Калифорнии, но со ссылкой на то, что она может просачиваться в соседние штаты, где запрет продолжает действовать, федеральное правительство вправе запретить калифорнийцам распоряжаться собственной судьбой.

У убежденных сторонников федерализма, то есть автономии штатов, такое вмешательство вызывает возмущение как ползучее расширение полномочий центрального правительства, которые из Конституции никак не вычитываются. Но мне, вслед за Джеймсом Мэдисоном, дефект видится все-таки в том, что изначально целый пакет прав предоставлен не гражданам страны, а административным единицам, и Мэдисон, как участник второго компромисса, отчасти за это отвечает.

Конституция США не имеет в истории параллели, она в основном выдержала испытание временем, и все другие документы этого рода так или иначе держали ее за образец, а лучшего комплимента не придумаешь. Тем не менее, тот факт, что она не снизошла на заседавшее в Филадельфии собрание с небес, а была создана по традиционному рецепту, сформулированному Бисмарком, упускать из виду не стоит. Если бы Конституция была совершенной, она не нуждалась бы в таком множестве поправок, из которых первая, «Билль о правах», для многих важнейшая, была принята хотя и сразу вскоре после основного документа, но тем не менее не стала частью основного текста. В первой поправке перечислены права личности, а в основном тексте — права и обязанности административных органов. Сразу видно, какова была расстановка приоритетов у некоторых из составителей.

В ходе внесения поправок Конституция постепенно утрачивала изначальный перевес в пользу административных институтов и становилась все более демократической. Сенаторы, вначале назначавшиеся штатными ассамблеями, стали избираться электоратом, выборы президента стали всеобщими. Но Сенат по-прежнему остается местом, где меньшинство населения в силах парализовать волю большинства. И, конечно же, Конституция содержит неизгладимое напоминание о том, что даже воля большинства не застрахована от глупости: 18-я поправка, вступившая в силу в 1920 году, ввела «сухой закон», а в 1933 21-я поправка, признав провал «благородного эксперимента», отменила его.

Было бы ошибкой полагать, что от американского федерализма, пределы которого в свое время были предметом острой дискуссии среди отцов-основателей, исходит только вред. Многие из гражданских свобод гораздо легче реализуются именно на уровне штата, как показывает упомянутый в начале пример Калифорнии, у которой уже появилось немало имитаторов. Представить себе инициативу легализации марихуаны исходящей из Вашингтона практически немыслимо, лучшее, чего можно ожидать оттуда — это снисходительного взгляда сквозь пальцы.

Неоспоримое достоинство Конституции США заключается в том, что в ней, с небывалой дотоле ясностью и лаконизмом, изложены принципы политической и гражданской свободы. Но считать ее на этом основании сакральным текстом нельзя. Настоящая свобода всегда предшествует документу, а в нем она лишь фиксируется. Пресловутая «дорога к рабству» усеяна клочьями документов, воспевающих свободу понаслышке.