Алексей Цветков / 18 июля

Слово в слово

Вот один из вечных анекдотов, до сих пор не ставший достоянием археологии. Родители заметили, что дети, возвращаясь из садика, иногда сдабривают свою речь соленым словцом. Подозрение пало на монтеров, чинивших в детском учреждении электросеть. Когда их попросили подробно изложить содержание разговоров, которые могли осквернить невинные детские уши, оба поклялись, что ничего дурного себе не позволяли. Один вспомнил, что стоя под лестницей, обратился к партнеру с такой речью: «Петр Иваныч, будьте добры, не капайте мне на голову расплавленным припоем».

У этого анекдота есть продолжение: впоследствии вариация на его тему была запечатлена на кинопленке и стала частью одного из популярнейших телесериалов советской эпохи, «Место встречи изменить нельзя». В изображенном там бандитском логове уголовники с нехорошими лицами говорят грубыми голосами, но их лексика примерно такова, как если бы дети из анекдота сами придумывали эвфемизмы с целью пощадить родительские уши: самое грязное из прозвучавших ругательств — «дурилка картонная».

Сериал прошел на ура и популярен по сей день, а вопиющую глупость ему простили. Тут подействовали советские инстинкты, автоматические фильтровавшие действительность и отражающие ее зеркала. В Советском Союзе, как объявила на весь мир одна смышленая девочка, не было секса. Задолго до этого, на курсе лексики на факультете журналистики МГУ, я был свидетелем эпизода, когда один из студентов спросил профессора как следует относиться к мату. На что профессор, не впадая в сомнения, ответил, что таких слов в русском языке нет. Логично: раз нет секса, то нет и нужды в терминологии.

Я, собственно, не собираюсь здесь выступать ни с обвинением, ни в защиту, но лексика этого рода, как мы знаем, все-таки существует. В быту мы относимся к ней по-разному, одни с категорической нетерпимостью, другие либеральнее. Может ли обсценная лексика представлять собой проблему с точки зрения свободы слова? Оказывается, сплошь и рядом.

Самая очевидная проблема — это художественное творчество, и совершенно необязательно самое великое или самое экстремальное. В Соединенных Штатах в свое время были предметом судебных разбирательств такие известные произведения как «Улисс» Джеймса Джойса, «Любовник леди Чэттерли» Д. Х. Лоренса или «Лолита» Владимира Набокова — и это несмотря на существование первой поправки к Конституции, запрещающей принимать законы, которые ограничивали бы свободу слова. Как легко увидеть из этих произведений, по нынешним стандартам там все еще относительно безобидно. Но если какой-нибудь автор попытается изображать, скажем, жизнь современной молодежи из неблагополучных слоев общества, вкладывая в ее уста выражения вроде «дурилки картонной» и сводя ее занятия к игре в шахматы и музейным экскурсиям, читатель с полным основанием выбросит такую книгу в окошко. И не только в США, но и в России, где версию электромонтеров уже трудно выдавать за правду.

Тем не менее, с точки зрения американского суда существует известная градация дозволенности, и между печатными СМИ и средствами электронного вещания проведена граница. Согласно решению Верховного суда США от 1978 года (FCC vs. Pacifica), электронные средства по самой своей природе обладают большей навязчивостью, чем печатные: газету или журнал нужно взять в руки, и чтение той или иной статьи может быть только активным действием по выбору, тогда как радио или телевизор, включенные в доме, могут восприниматься и пассивной аудиторией — детьми, например. В связи с этим суд запретил употребление обсценной лексики электронными СМИ широкого доступа, и сформулировал свое решение весьма конкретно: слова, нерекомендованные к вещанию, в этом решении перечислены.

Казалось бы, все просто: если тебе надо изложить ход каких-нибудь событий или передать чью-либо речь, излагай осмотрительно, и нормальный человек все поймет, даже если некрасивые слова как таковые и не прозвучат. Где здесь цензура? На практике, однако, все сильно сложнее.

Электронные средства информации, в отличие от бумажных, могут пользоваться таким методом, как прямое вещание, и он является их главным информационным козырем, орудием, которое делает аудиторию соучастницей событий. Но в реальной жизни реальные люди выбирают слова не так тщательно, как это уже привыкли делать профессиональные журналисты с оглядкой на возможность судебного иска. То вылетит что-нибудь ненормативное из уст Боно или Шер на церемонии награждения, а то и вовсе Джастин Тимберлейк привселюдно обнажит неположенное место у Дженет Джексон.

Перед лицом этой непредсказуемой реальности Федеральная комиссия по коммуникациям (FCC, истец в вышеупомянутом иске), которой поручено, в числе прочего, следить за соблюдением пристойности в эфире, была склонна смотреть на некоторые нарушения сквозь пальцы — тем более, что упомянутое выше решение Верховного суда оставило открытым вопрос, допустимо ли время от времени случайное проскальзывание непристойного слова в эфир. Однако с 2004 Майкл Пауэлл, поставленный во главе FCC администрацией Джорджа Буша, начал закручивать гайки. СМИ были поставлены в известность, что отныне каждое непристойное слово или эпизод обойдется им в 325 тысяч долларов штрафа.

Телекомпания Fox, обвиненная в допущении такого эпизода, подала апелляцию, и с неделю назад решение по этому делу вынес федеральный апелляционный суд 2-го округа в Нью-Йорке. Суд, чье решение имеет силу закона, постановил, что действия FCC неконституционны, поскольку понятие «непристойности» крайне расплывчато, и его неумеренное применение ущемляет свободу слова. Как отметили некоторые комментаторы, оно ущемляет также демократию, поскольку делает невозможной, в частности, трансляцию так называемых «городских собраний», одного из коренных устоев американского народовластия.

Понятие непристойности действительно расплывчато, и к тому же обусловлено историческими обстоятельствами. Хорошо известно, например, что в викторианские времена считалось непристойным употреблять слова «рука» или «нога», их деликатно заменяли «конечностями», и даже для ножек стола или рояля не делали исключения: упомяни один член тела, и на ум сразу приходят многие, и пунцовые от смущения дамы убегают нервно пудриться. А в свое время в финале фильма «Унесенные ветром» Кларк Гейбл поверг публику в шок словом damn — «проклятие». Поэтому любая попытка «зафиксировать» непристойности в законе обречена на провал. Таким образом и само решение Верховного суда, на котором основывается практика цензуры вещания, поставлено под сомнение. FCC, конечно же, вправе обжаловать постановление апелляционного суда в Верховном, но нет никакой гарантии, что в нынешнем своем составе этот суд не опрокинет прецедент и не аннулирует FCC vs. Pacifica.

Правильное толкование всякой свободы — расширительное, а всякого закона — самое узкое из возможных. В обществах, где власти отвергают этот принцип, они намеренно формулируют законы так, чтобы придворные толкователи могли повернуть их в любую сторону.

Тут стоит особо отметить, что при формулировке подобных законов судьи как правило не привлекают к рассмотрению дела никаких «экспертов». Экспертная помощь нужна лишь там, где необходимые знания выходят за пределы общедоступных, но язык в это число не входит, здесь у каждого из нас, в том числе у судей, экспертизы предостаточно. Если, к примеру, вас посылают на три буквы, можно легко исключить гипотезы, что на самом деле вас просят передать соль или станцевать польку, мы отлично понимаем, куда нас послали, а человек, питающий подобные сомнения, явно покинул пределы психической нормы. Судьи ориентируются на нормальное человеческое восприятие, и такая ориентация является необходимым условием их назначения на пост.

Но, опять же, не везде. Так называемая «филологическая экспертиза», к которой нынче прибегают суды в России, ничего не добавляет к знаниям среднего человека. Она просто облегчает суду задачу вынесения приговора, решение по которому принято заранее, независимо от закона.

Тут мне приходит на память эпизод, вроде бы не примыкающий прямо к теме данного эссе. В настоящее время Американская психологическая ассоциация принимает меры к исключению из своих рядов и лишению профессиональной лицензии человека, который присутствовал в качестве эксперта при так называемом «интенсивном допросе», то есть при пытках подозреваемого в причастности к террористической организации. По мнению ассоциации, своим согласием на участие в этой процедуре психолог нарушил нравственные нормы профессии и потерял на нее право.

Уж не знаю, какая ассоциация объединяет российских филологов, и уж конечно нет никакой лицензии на занятия филологией, которую можно было бы отозвать. Но я бы на их месте подверг профессиональному бойкоту любого, кто соглашается на роль судебного эксперта. С точки зрения филологии такая экспертиза — шарлатанство. А с точки зрения морали, в нынешних обстоятельствах часто граничит с подлостью.