Алексей Цветков / 12 июля

Зоопарк для людей

Кто-нибудь нет-нет да и вспомнит, что там американцы сделали со своими индейцами. Особенно пикантно выходит, когда об этом заводят речь, скажем, британцы, французы или испанцы, забывая, что на момент контакта с коренным населением Нового Света Соединенных Штатов не было и в помине, а с индейцами обходились не всегда лучшим образом именно они сами, выступающие теперь в роли обвинителей. Или русские, забывая оглянуться на коренные народы Севера и Сибири и полагая Кавказ и Крым исконными курортами.

На самом деле на протяжении большей части истории сильные обходились со слабыми примерно одинаково, и кивать на зеркало нечего — иногда с толикой снисхождения, но чаще с немыслимой в наше время жестокостью. Библейских воинов царя Саула их бог призывал быть построже с амалекитянами: «и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (1 Цар. 15:3) — так и поступили. Воины ислама, из чьих уст сегодня слышнее всего жалобы на язвы колониализма, в свое время завоевали огромные территории, на которых изгладили след доисламского прошлого. Римляне, «освободив» свою духовную родину Грецию от македонского ига, рассердились на восстание в Коринфе до такой степени, что срыли этот Коринф до основания, землю распахали и засыпали солью, а население поголовно продали в рабство.

Подобные действия еще до сравнительно недавнего времени были нормой, не вызывавшей ни у кого особых угрызений. Угрызения начались, как это ни странно, как раз с возникновением западноевропейских колониальных империй. Рост этих империй совпал с зарождением нового взгляда на человека, полагающего его неотъемлемыми атрибутами достоинство и свободу. Поначалу под «человеком» подразумевался, конечно же, белый человек, представитель того, что в ту пору считалось цивилизованным обществом, и отцы-основатели США, принимая первую в истории письменную конституцию, основанную на либеральных принципах, не распространили ее действие на чернокожих рабов.

И тем не менее, по мере того, как в ходе колониальных завоеваний Запад сталкивался со все новыми представителями «примитивных» обществ, вопрос о том, какую долю от теоретических прав и свобод они заслуживают, становился все острее. В этом, конечно же, была заслуга не только Локка или Монтескье: для церкви любой человек является потенциальным объектом спасения, и поэтому она тоже стала кое-где барьером на пути особенно ретивых освоителей территорий. Ныне безнадежно скомпрометированный принцип «бремени белого человека», сформулированный Киплингом, подразумевал, хотя и на унизительно патерналистских условиях, заботу о «коричневом» человеке.

Дальнейшая история известна: многие, хотя явно не все, страны, имеющие в составе своего населения долю коренного, сегодня пытаются каким-то образом компенсировать нанесенный ему в прошлом ущерб. В их числе наиболее известные — США, Канада и Австралия. Сравнительно недавно последнюю сотряс скандал, не затихший полностью до настоящего времени.

В 1980 году историк Питер Рид опубликовал брошюру под названием «Украденное поколение». В ней он обвинил австралийские власти в том, что с 1880 по 1970 г. они чуть ли не силой изымали детей из неблагополучных аборигенских семей, отдавая их на воспитание в белые семьи или помещая в интернаты. В этих интернатах дети подвергались всяческого рода издевательствам и унижениям и были лишены родительской любви и заботы. Жизнь целых поколений была в результате искалечена: число таких детей оценивалось в сотню тысяч, отсчитывая от 1910 года, и пресса запестрела свидетельствами пострадавших. Вскоре раздалось и сакраментальное слово «геноцид». Для Австралии наступили годы национального позора.

Правительство рассматривает меры по компенсации пострадавших — вопрос, который до сих пор не решен, поскольку речь идет о весьма значительных суммах и о сложных претензиях. Апофеозом всей этой истории стало извинение, публично принесенное в парламенте от лица страны премьер-министром Кевином Руддом.

Как пишет Роджер Сэнделл в журнале New Criterion, история эта далеко не так однозначна, как кажется. Основываясь на выводах, сделанных Китом Уиндшатлом в монументальной трехтомной работе, посвященной этой проблеме, он фактически объявляет концепцию «украденного поколения» фабрикацией.

По словам Уиндшатла, никакой цели истребления культуры аборигенов организаторы программы себе не ставили, их в первую очередь интересовали судьбы детей в дисфункциональных семьях, проблемы их воспитания и трудоустройства. Контакт обществ, которые мы раньше именовали «примитивными» (а теперь предпочитаем именовать «традиционными») с теми, которые по старой номенклатуре считались «цивилизованными», почти неизбежно приводит к острым кризисным ситуациям в первых. Стоит упомянуть хотя бы тот факт, что децимация коренного населения Северной Америки была уже в значительной мере свершившимся фактом к моменту высадки отцов-пилигримов в Массачусетсе, и причиной ее были занесенные европейцами инфекционные болезни, к которым у индейцев не было иммунитета.

Как установил Уиндшатл, контакты с родителями детям, вопреки сегодняшним обвинениям, не воспрещались, и многие из них возвращались в свои семьи. Что касается пресловутой сотни тысяч, то Уиндшатл пришел к выводу, что общее число изъятых детей за 90 лет составило примерно 8250. Чтобы понять мотивы властей, достаточно взглянуть на ситуацию в поселениях аборигенов, с их массовой безработицей, повальным алкоголизмом, наркоманией и злоупотреблениями в отношении малолетних. Желание дать новому поколению хотя бы какой-то шанс на более перспективное будущее в этом контексте можно понять, хотя его реализация, как это обычно происходит, могла быть далекой от идеала.

Я однако спешу оговориться, что сам я совершенно не компетентен решать, кто в этом споре прав, а кто виноват. Я живу очень далеко от Австралии и не располагаю информацией, которая позволяла бы мне проверить утверждения участников спора. Но проблема, вокруг которой он возник, представляется мне одной из самых острых в современном обществе и касается судьбы самых фундаментальных и неотъемлемых человеческих свобод и нравственных уложений: являются ли они универсальной нормой, не зависящей от истории и географии, или же культурной особенностью западной цивилизации, навязывать которую другим — вариант духовного колониализма.

С точки зрения этой нормы, восходящей к Миллю, Канту и Локку, человеческий индивид автономен и обладает территорией независимости, на которую общество, не вправе посягать. Как и все подобного рода социальные теории, это, конечно, упрощение реальной ситуации — но не более, чем противоположный взгляд, полагающий человека деталью социального механизма, а его интересы в конечном счете этому механизму подчиненными.

В нашем нынешнем постколониальном обществе мы пытаемся совмещать несовместимое: утверждая, с одной стороны, уникальность человеческой личности, мы сплошь и рядом соглашаемся эту уникальность игнорировать во имя абстракции, именуемой культурными ценностями. Хотя репутация «мультикультурализма» сегодня сильно подмочена, особенно после 11 сентябра 2001 года, практика предпочтения культуры индивиду повсеместна. Наиболее экстремальным способом является изоляция сохранившихся аборигенных обществ на территории современных государств: до недавнего времени это были, например, Андаманские острова в Индии, впоследствии сильно пострадавшие от цунами; это также племена с традиционным укладом в амазонских джунглях, охрану которых мы вменяем себе в обязанность. В более широком плане самые прогрессивные из нас становятся на защиту традиций во всем мире от глобализации.

Таким образом мы пытаемся искупить свои колониальные грехи, но эта практика не безупречна в моральном отношении. Фактически, мы обращаемся с традиционными человеческими обществами как с находящимися под угрозой биологическими видами. Защитников этих видов интересует судьба не каждой отдельной особи, а вида в целом, и их можно понять: исчезнет вид — не будет и особей. В отличие от радикалов из движения «освобождения животных», эти люди вполне признают пользу зоопарков, где популяции, пришедшие в полный упадок, могут восстанавливаться и пополняться, как например большие панды.

Но в нашей, человеческой реальности радикалы могут сослаться на лучшие из собственных традиций: человек не из тех животных, чьими интересами можно поступаться ради сохранения особенностей национальной охоты. Либо его права неотъемлемы, и тогда эти особенности автоматически отступают на второй план, либо они являются культурной условностью — но тогда таковы же и наши собственные. Проблема содержания людей в зоопарках не так проста, какой она представляется тем, в чьих категориях справедливость и нравственность не идентичны, а интересы популяции доминируют над интересами особи.