Алексей Цветков / 8 июля

Доктрина Тютчева

Вполне возможно, что Федор Тютчев подмигнул потомкам, когда написал свое знаменитое «умом Россию не понять». Эти слова мы в любом случае воспринимаем сегодня как горькую шутку, не больше. Но есть еще люди, которые склонны толковать эту двусмысленную мудрость буквально. То есть, конечно, при условии, что они знают, кто такой Тютчев, и что о каком-то рудиментарном уме вообще можно вести речь.

Но зато именно эти люди безупречно, как они считают, понимают логику поведения других государств, схватывают, что называется, на лету. Она, эта логика, состоит, по мнению таких геополитических специалистов, всего из двух правил, и они же являются мотивами поведения: во-первых, извлечение максимальной выгоды для правящей верхушки этих государств; во-вторых, причинение максимального вреда России, которая, согласно этой теории, является главным камнем преткновения для сильных мира сего. В психологии такое толкование называется проекцией, но в психологию я лучше углубляться не буду. Беда в том, что такое уравнивание наций со скорпионами мало того, что оскорбительно для скорпионов, но уподобляет всю внешнюю политику воровскому закону и обрекает на провалы.

Для того, чтобы понять умом поведение той или иной страны, иногда стоит прислушаться к мнению ее собственных специалистов: историков, политологов и просто публицистов. В противном случае мы либо полагаем себя умнее всех, хотя по-прежнему гордо не понимаем Россию, либо низводим собственных специалистов на уровень идиотов, коль скоро не верим чужим.

Одной из стран, чей собственный взгляд на себя скрупулезно игнорировался советской, а теперь и российской политологией, являются Соединенные Штаты Америки. Элемент идеализма, всегда присутствовавший в их национальном самосознании и внешней политике, независимо от исходящих от него реальной пользы или вреда, цинично отметается как ширма, хотя его реальность отмечают американцы как правых, так и левых убеждений. В частности, маршрут, каким лучшие намерения приводят в ад, анализируется в только что вышедшей книге Питера Байнарта «Синдром Икара: история американской гордыни».

Предмет, о котором Байнарт пишет, известен ему из первых рук — он сам был экспонатом и жертвой этой гордыни. Вундеркинд американской журналистики, он, не достигнув еще 30 лет, возглавил редакцию влиятельного политического еженедельника New Republic, занимающего позицию влево от центра, и в этом качестве поддержал операцию Джорджа Буша по вторжению в Ирак. Приходится признаться, что побочной жертвой пал в то время и я, многолетний читатель журнала, поддавшись аргументации Байнарта — он даже написал тогда целую книгу, в которой утверждал, что только либералы в состоянии одержать победу над международным террором. Впоследствии он признал, что его поддержка республиканской администрации была ошибочной, и нынешняя книга — анализ корней этой ошибки.

О какой собственно гордыне идет речь? Это слово в русском языке имеет отчетливые библейские коннотации, тогда как автор имеет в виду понятие из древнегреческой культуры и термин, усвоенный из нее английским языком: hubris, что по правилам традиционной русской транскрипции должно, видимо, читаться «гибрис». Это особый род гордыни, которая вызывает гнев богов и влечет за собой наказание с их стороны — именно отсюда параллель с Икаром, прогневившим Аполлона. «Гибрис» был главным мотором действия во многих классических греческих трагедиях. Гордыня при этом не предполагается основанной на полном самообмане, для нее всегда есть основания, но она неизменно выходит за рамки.

Байнарт рассматривает историю внешней политики и войн США в XX веке как своеобразную последовательность циклов и выделяет в ней три таких цикла. Первым всплеском неоправданной гордыни было решение президента Вудро Вильсона вступить в Первую Мировую войну с тем, чтобы после победы создать новый миропорядок. Вильсон не помышлял о революции, но в каком-то смысле 14 пунктов его тогдашней программы смотрятся радикальнее, чем ленинские планы, потому что предполагают немедленное глобальное применение. Тут и деколонизация, и всеобщее разоружение, и отмена секретных договоров, всеобщая свобода торговли и мореплавания, а венец всего — Лига Наций, которая должна была обеспечить выполнение всех этих пунктов. У Вильсона, в прошлом университетского профессора, не было в новом мироустройстве никакой корыстной доли, но зато были серьезные основания для гордыни: к моменту его избрания Соединенные Штаты превратились из рядовой полуаграрной страны в мировую державу, к голосу которой прислушивались и силу которой уважали. Когда он, первый президент, покинувший пределы Западного полушария, прибыл в Париж для участия в Версальской конференции, встречать его вышла двухмиллионная толпа, самая большая за всю историю Франции. План Вильсона в значительной его части постигло фиаско, а с некоторыми его последствиями, довольно кровопролитными, потомкам пришлось иметь дело на Ближнем Востоке и в Югославии, не говоря уже о Второй Мировой, которую Лига Наций была бессильна предотвратить.

Вторым эпизодом посрамленной гордыни стала, согласно Байнарту, война во Вьетнаме. До этого США помогли Европе одержать победу над нацизмом, вытащили ее из послевоенной разрухи, а также пережили период небывалого роста благосостояния. Вьетнамская война стала самым напряженным эпизодом в истории так называемого «сдерживания» коммунизма, и не только кончилась фактическим поражением США, но надолго подорвала веру страны в собственную мощь, наградив ее так называемым «вьетнамским синдромом».

Операция младшего Буша против Ирака как раз и стала результатом преодоления этого синдрома — преодоления, зашедшего слишком далеко. Провокационную роль на этот раз сыграла первая война в районе Персидского залива, в которой международная коалиция, собранная Бушем-старшим, одержала убедительную победу и продемонстрировала тщетность опасений по поводу горьких вьетнамских уроков. С точки зрения сына победа демократии в сердце Ближнего Востока должна была стать следующим логическим шагом. Как отмечает Байнарт, он был тогда далеко не одинок в своем недолгом энтузиазме: по данным опроса фонда Pew Research за 2002, поддержка войны среди демократов младше 30 лет была такой же, как и среди республиканцев старше 65.

Во всех этих трех случаях, по мысли Питера Байнарта, срабатывал один и тот же механизм. Амбиции, подстегнутые цепью предыдущих успехов, оборачивались в конечном счете приступом гордыни, подвигавшим страну на действия, которые не по силами даже сверхдержаве. Так где же тогда кончается амбиция и начинается гордыня, спрашивает Питер Байнарт, как обрести точное чувство меры?

«Формулы ответа на этот вопрос не существует. Вера в то, что ты открыл формулу, которая срабатывает во всех ситуациях, сама по себя является знаком, что ты перешагнул черту. В какой-то степени внешняя политика вся сводится к решению, в какую сторону лучше всего ошибиться. ...Как говорил Уоррен Баффет об инвестициях при падающем рынке, чувствуешь себя как Золушка на балу. Она знает, что если пробудет слишком долго, ее карета превратится в тыкву, а наряд — в лохмотья. Но она не хочет уйти слишком рано, не встретившись с принцем».

Я бы сказал, что тезис этой книги выстроен чересчур гладко, и события кое-где подтесаны под условия задачи, но влезать в эти детали нет времени, а в целом все очень похоже на правду, и правда утешает не очень: судя по всему, такие промахи будут повторяться, потому что ошибившись несколько раз в сторону минуса, страна такой мощи как США почти неизбежно вновь ошибется в сторону плюса — при условии, что эта мощь сохранится, и осторожность любой ценой не станет главным принципом внешней политики. Понять это — значит осознать, что действиями государства движет не голая корысть, что многие американцы искренне верят в благонамеренность этих действий своего государства, и эту веру разделяют их президенты. Более того, поскольку американцы временами искренне верят, что действуют в общих интересах, а не в узких национальных, национальные терпят ущерб. Полагать, что Вудро Вильсон, Линдон Джонсон и даже Джордж Буш-младший были просто расчетливыми, хотя и недальновидными циниками — значит жертвовать попыткой понять реальную историю в пользу примитивной схемы.

Доктрине Тютчева, как я охарактеризовал бы афоризм, с которого начал, есть объяснение в русской истории, вернее в ее отсутствии. Россия на протяжении всех столетий своего существования была империей, и такой же, по самоощущению и способу управления, она остается до сих пор. В разработке политического курса империи ее население редко участвует, а стало быть и национальная идея для него излишество и чистый вред — что уж тут понимать умом, не кремлевские же крысиные маневры? Вряд ли жителей Кемерова или Красноярска всерьез взволнует проект приколачивания щита на вратах Царьграда.

Подходить с этой узкой придворной меркой к оценкам мотивов поведения государства, основанного свободными людьми для реализации своей свободной судьбы — затея обреченная. Даже если это поведение не всегда диктуется здравым смыслом.