Алексей Цветков / 30 июня

В погоне за настоящей Америкой

Гераклит говорил когда-то про одну и ту же реку, в которую нельзя ступить дважды. Но это правило не относится к рыбам, живущим в реке, для них она остается одной и той же, срок их жизни невелик, чтобы оценить перемены, а когда они происходят — например, река пересыхает, — рыбам уже не до умозрений.

Много лет назад, когда я и мои ровесники жили в СССР, мы были как раз в положении таких рыб, независимо от причин, по которым не могли покинуть реку, хотя на самом деле нас из нее просто не выпускали, так что реальный взгляд на собственную ситуацию со стороны был тогда невозможен. Я уже писал раньше о том, что в Советском Союзе время практически не двигалось, а формула Гераклита как раз подразумевает течение времени — его река и есть время. У России вообще есть особенность: она передвигается по исторической оси скачками, подолгу топчась на одном месте, и тем, кто угодил в такую паузу, может показаться, что истории вообще нет.

Соединенные Штаты, о которых любят порассуждать с претензией на знание дела те, кто раз или два их посетил, устроены иначе, перемены здесь происходят на глазах у жителей, и они еще заметнее для тех, кто, подобно мне, прожил годы за пределами страны, а затем вернулся. Вряд ли США в этом смысле типичнее России, трудно подобрать параллель стране, которая за какие-нибудь двести лет превратилась из заштатной аграрной местности на краю света в сверхдержаву, не имеющую себе равных в истории. Классик экономической науки Джозеф Шумпетер назвал когда-то капитализм «творческим разрушением», и США — наиболее наглядный пример этого тезиса. Разрушение в употребленном Шумпетером смысле подразумевает, конечно, последующую застройку на месте разрушенного, но поскольку все происходит стихийно, шрамы все-таки остаются.

Я прибыл в США в середине 70-х, через те же ворота, которые приняли миллионы других иммигрантов — Нью-Йорк, хотя и не через Эллис-Айленд, исторический портал иммиграции, ставший теперь музеем. Это были тяжелые времена для города, он балансировал на грани банкротства, но вся этой механика риска была плохо понятна человеку, прибывшему из страны, где никого не допускали к бухгалтерским книгам. Тогда я поселился в самом центре Манхэттена, где сегодня цены зашкаливают, а в ту пору это были трущобы, которые практически каждый день горели, и мы с соседом выбегали под рев пожарных машин на балкон, гадая, долетят ли искры на этот раз до нас.

Как было сказано в одном советском фильме, Нью-Йорк в ту пору был городом контрастов, причем очень резких. Буквально в двух шагах от наших руин Манхэттен рассекала Шестая авеню с ее стеклянными коробками до небес, а чуть подальше — Пятая с невообразимой роскошью витрин. Совсем рядом был Таймс-сквер, в ту пору полигон всяческих явных и тайных пороков, с круглосуточными магазинами электроники, где наше неразвитое воображение поражали кассетные магнитофоны, калькуляторы и беспроволочные телефоны.

Кое-кто из числа бывалых иммигрантов намекал, что Нью-Йорк — вовсе не типичная Америка, но внятно объяснить, что именно в этой остальной Америке типичного, никому не удавалось. Следующей остановкой моего маршрута ассимиляции стал Сан-Франциско, тоже метрополия, хотя и с особыми западными чертами, а уже потом я попал на Средний Запад, где Америке как раз и полагалось быть типичной.

Нельзя сказать, чтобы Энн-Арбор, в 30 милях от тогда уже приходящего в необратимый упадок Детройта, был совершенно типичен — только в той степени, в какой полагается американскому университетскому городу. По советской привычке мы в ту пору полагали небольшие города обочиной цивилизации, а Энн-Арбор с его примерно стотысячным населением был на этой шкале ровней какому-нибудь Мелитополю или Урюпинску. Каково же было обнаружить в этом Урюпинске университет размером с МГУ, но намного лучше московского, если не прибегать к рейтингу, специально составленному для прославления МГУ.

Тем не менее, именно с Энн-Арбора, с его как правило двухэтажными домами, среди которых было очень мало каменных и кирпичных, я начал постижение американской глубинки. Если оставить за скобками гигантский университет, это место выглядело именно так, как обычная стартовая площадка американской карьеры, вершиной которой для некоторых становился именно Нью-Йорк. Преступность здесь традиционно была сравнительно низкой — у Энн-Арбора, спутника Детройта, было с чем сравнивать. Здесь же я услыхал то, что затем слышал в разных местах Америки: о том, что раньше не запирали домов; я даже видел дома, которые не запирали, но вообще-то на моей памяти эту сакраментальную фразу все произносили уже в прошедшем времени. Самым небольшим населенным пунктом, где мне довелось жить, был город в 15 тысяч человек населения, где тоже был колледж, и еще шинный завод, где работали недоучившиеся. Здесь я впервые обратил внимание на перемены. Магазины вдоль главной улицы (которая, как и в большинстве таких городов, так и называется, Main Street) большей частью заколочены, разоренные конкуренцией загородного торгового центра, который обслуживает всю окрестность. Городской транспорт в городах такого калибра полностью отсутствует, даже за два квартала ездят на автомобиле, и от этого — дефицит тротуаров, не везде пройдешь пешком. Встречные на улицах не просто улыбаются, а здороваются, и надо ответить: этикет.

Но настоящим духовным отечеством для среднего американца до недавнего времени был маленький город где-нибудь в прерии. Такие я видел только в пути, иногда заезжал в них оглядеться и перекусить в местном ресторанчике, который неизменно называется «кафе». Это слово «город» применительно к самым маленьким поселениям в США в юности очень меня озадачивало. Но вблизи оно вполне понятно: крестьян как таковых, с их извечным укладом и деревнями, в Америке никогда не было, а мэр — он и в прерии мэр. В таком городе с населением от тысячи до пяти большинство населения занималось фермерством, розничной торговлей, а впоследствии, когда проложили железную дорогу, появились и небольшие промышленные предприятия.

С тех сравнительно недавних пор миновала целая эпоха. Занятость в сельском хозяйстве резко упала в связи с ростом производительности, а оставшиеся фермеры-одиночки часто балансируют на грани банкротства, особенно если вблизи нет большого города, на снабжение которого можно ориентироваться. Эвакуация индустрии в Китай и другие подобные страны, а также череда экономических спадов включая последний, за которым уже закрепилось название Великой рецессии (в отличие от Великой депрессии 30-х), разорила предприятия, на каждом из которых иногда держался весь такой городок, привела к резкому скачку безработицы и невиданному ранее росту преступности — там, где раньше никогда не запирались двери. Наркомания, о которой раньше слышали больше по радио и телевидению, становится проклятием этих мест.

Картину разрушения этого традиционного уклада жизни до недавнего времени мало кто изображал во всех печальных деталях: местный запас литературного таланта в таких городах обычно невелик, а пришлому человеку там поселиться трудно, все равно что прийти в чужой дом и жить там. Прогнать пожалуй не прогонят, но станут подозревать и бойкотировать. Однако это удалось Нику Редингу: в своей книге «Страна метамфетамина» он описывает экзистенциальный штопор, в который ввергнут реальный городок Оулуайн в штате Айова. Отчаявшиеся жители, не видя выхода из тупика, изготовляют в домашних условиях метамфетамин, эликсир забвения для нищих, теряют человеческий облик и гибнут.

В то же время крупные города страны обзавелись мандатом на новую жизнь, хотя это относится далеко не ко всем: тот же Детройт постепенно превращается в утыканный руинами огород. Сегодня моя миграционная орбита замкнулось, и я вновь живу в Нью-Йорке. О том, чтобы снимать или купить квартиру на прежнем месте моего обитания, в центра Манхэттена, я не могу и помыслить, и никакой кризис тут не подмога. Центры многих крупных городов переживают возрождение, они обновляются и заново застраиваются. Новое поколение американцев, разочаровавшее в изолированной жизни обширных предместий, куда прежнее когда-то бежало на своих автомобилях, обрело вкус к стремительному ритму городской жизни, к уличным кафе и толчее. И сделало оно это во многих случаях ценой отказа от главного символа вчерашней жизни, автомобиля, содержать который в Манхэттене немногим удобнее, чем ездовую лошадь. А также ценой возрождения тротуара.

Незаметно для себя Америка превратилась в страну крупных городов, какой мы, рыбы в реке нашей юности, всегда ее воображали, и в этом, наверное, есть некоторое поверхностное сходство с Россией, хотя причины упадка и миграции в обеих странах весьма разные. Странность, однако, заключается в том, что Америка все еще склонна воображать себя твердыней вчерашних прерий, бесконечной Айовой, и Сара Пэйлин, кандидат в вице-президенты на прошлых выборах, живущая в крошечной Вассиле на Аляске, представляла себя на этом основании выразительницей интересов истинных американцев — в противоположность, надо понимать, Нью-Йорку, Атланте или Хьюстону, где реальные американцы, многие из них с сильным акцентом, уже давно предпочитают селиться. Тогда как города прежнего поколения с заколоченными витринами и пустыми глазницами окон уплывают все дальше в прерию.