Алексей Цветков / 24 июня

Происхождение иллюзии

Мы побывали на Луне и видели, как выглядит поверхность Марса. Мы постигли тайны квантовой структуры микромира и поняли, как возникла вселенная. Мы знаем, откуда взялась жизнь на земле, каким образом она оформилась в нынешнее разнообразие биологических видов — мы даже, судя по недавним сообщениям, уже в состоянии создать живой организм из неживой материи, хотя и не можем в точности повторить первые шаги эволюции.

Каких-нибудь два-три десятка лет тому назад этот процесс в глазах его участников был свидетельством того, что альтернативный и куда более традиционный способ отношения к миру, религия, отступает по всему фронту — таково кредо Сократа, которому человеческое сознание представлялось ареной схватки знания с невежеством, такова иллюзия будущего, которую исповедовал Зигмунд Фрейд.

Сегодня мы стали осторожнее в своих прогнозах. Уже стало общим местом отмечать, что религия никуда не собирается деваться, более того, она играет все более заметную роль в нашей жизни: будь то в политической, как демонстрируют предвыборные кампании в США, или в геостратегической, в чем нас убеждают каждый день акты конфессионально мотивированного террора. Перед рациональными атеистами, попытавшимися в последние годы учинить контрнаступление, встала проблема: как объяснить функцию и генезис религиозной веры в человеческом обществе с учетом формулы Фаддея Добжанского, что в жизни нет ничего, что не было бы мотивировано эволюцией? Этой проблеме уделили немало внимания Дэниэл Деннет в книге «Снимая заклятие» и Ричард Докинз в книге «Бог как иллюзия». У обоих есть по этому поводу немало любопытных идей, но ни одной по-настоящему убедительной.

Основоположник современной социологии Эмиль Дюркгейм считал веру инструментом сплочения социальной группы, начиная с тотемизма, приверженцы которого полагали себя потомками общего предка, обычно символизируемого животным. Эта теория достаточно хорошо объясняет и более поздние фазы религиозной эволюции, в том числе такие, когда религия уже не возбуждает в сердцах верующих безусловного энтузиазма, но ее укоренившиеся и освященные традицией обряды способствуют групповому единству, отделению «нас» от «них». Роль такой «гражданской» религии в жизни древних римлян подчеркивал историк Полибий, считая ее одним из главных залогов исторического триумфа Рима.

Эта теория хорошо объясняет функциональную сторону проблемы, но не ее генезис, потому что полагает религию чисто социальным институтом, вроде государства. Теоретически можно представить себе социум без государства, в нем нет ничего биологически необходимого. А вот религия, судя по некоторым фактам, недавно установленным наукой, все-таки коренится в нашей наследственности.

Эти довольно удивительные факты были изложены в 2005 году, то есть еще до публикации книг Деннетта и Докинза, в статье Пола Блума под названием «Бог как эволюционная случайность», опубликованной в журнале Atlantic. Определить, является ли религия социальным институтом или встроенным генетическим механизмом, проще всего путем наблюдения за грудными младенцами, еще не подключенными в полной мере к обществу. Беда в том, что младенцы не только не отвечают на вопросы, но даже по лабиринтам не бегают и не нажимают кнопок, так что для экспериментатора они куда менее удобны, чем, скажем, крысы. Выход был все-таки найден: младенцам свойственно задерживать взгляд на предметах и событиях, которые привлекают их внимание, и из наблюдений ученых за этим взглядом можно делать определенные заключения.

В некоторых результатах этих наблюдений внимательные родители не найдут ничего для себя нового. Дети даже младше полугода не воспринимают мир как бессвязный шум, они различают в нем причины и следствия, действия и их результаты. С одной стороны, они понимают простые законы, например тяготения, а также основы арифметики, отличая два предмета от одного. С другой, они разбираются в элементарных социальных правилах, отличают одушевленность от неодушевленности, гнев от одобрения. Но это как бы две отдельные системы сознания, материальная и социальная, и они развиваются и функционируют отдельно. Это разделение заметно в аутистах, которые могут в совершенстве ориентироваться в материальном мире и понимать его законы, но чьи социальные инстинкты притуплены, в ряде случаев до полного неразличения между одушевленностью и неодушевленностью. Очевидно также, что система социального восприятия возникла на более поздней стадии эволюции и представляет собой механизм адаптации к жизни в обществе, лисе или кошке она в столь развитом виде ни к чему.

В результате мы уже с младенческих лет — отпетые картезианцы, дух и материя в нашем сознании разделены, мы без всякой философской подготовки склонны рассматривать себя как дух, заключенный в теле и теоретически способный перемещаться из одного тела в другое (на чем основаны некоторые популярные сюжеты), а также существовать отдельно от тела, то есть в невещественном качестве, и даже посмертно. А уж если посмертно, то почему бы и не вечно? И для нас вполне естественно предполагать существование других духов, в том числе более могущественных, чем мы, и имеющих над нами власть.

В нашем врожденном картезианстве скорее всего нет никакой специфической адаптации, оно представляет собой случайный результат взаимодействия двух врожденных механизмов, воспринимающих материальный и социальный мир. Такие примеры случайных и не имеющих собственной ценности продуктов адаптации известны: без хлорофилла и гемоглобина жизнь невозможна, но зеленый и красный цвет, который они этой жизни придают, не имеет в себе ничего обязательного, теоретически можно представить себе жизнь и без них. Возможность возникновения религии как побочного продукта адаптации наверняка не очень импонирует Ричарду Докинзу, который понимает вышеприведенный принцип Добжанского весьма строго и вступал на этой почве в конфликт с другим известным пропагандистом эволюции, покойным Стивеном Джеем Гулдом.

Существует, впрочем, другая теория, объясняющая религию эволюционной случайностью, она принадлежит известному антропологу Паскалю Бойеру, автору книги «Происхождение религии», о котором Докинз все же упоминает, хотя и вскользь. Человеку генетически свойственно перестраховываться и видеть за событиями, чей механизм ему непонятен, одушевленного и сознательного агента. Это вполне оправданный защитный механизм в неведомом и полном скрытых угроз мире, где всегда стоит ошибиться в пользу обороны, испугаться куста или собственной тени, чтобы не угодить кому-то на обед в качестве самого обеда. Именно этот механизм, согласно Бойеру, лег в основу анимизма, самой примитивной из религий, одушевляющей леса и реки, грозу и буран, солнце и луну.

В этих двух гипотезах происхождения религии нет ничего бесспорного и догматического, вполне возможно, что уже завтра будут найдены простые и очевидные аргументы против обеих. Кроме того, даже если религия представляет собой случайный и побочный продукт нашей биологической эволюции, она по законам этой эволюции должна была очень быстро отмереть, поскольку обычно требует огромных затрат ресурсов, несовместимых с естественным отбором. Но вполне возможно, что она успела обрести новую функцию, именно ту, которую приписал ей Дюркгейм, и таким образом нагрузка на ресурсы обрела смысл. И даже это не обязательно: мы тратим еще больше на искусство, чья функция по сей день для нас необъяснима.

Эволюционное происхождение религии никоим образом не меняет нашего отношения к ее истинности или ложности, эволюция вообще не оперирует этими категориями, для нее важно лишь что полезно, а что нет — но и эти категории не имеют никакого веса перед лицом морали, потому что полезней остаться на берегу, чем прыгнуть в воду и спасти утопающего. Важно то, что если религия действительно не является чисто социальной конструкцией, никакими реформами и просвещением избавиться от нее не удастся, как убедились большевики в ходе десятилетий искоренения «опиума для народа». В обозримое время победы разума над предрассудком нам не дождаться, хотя для убежденного атеиста случайность возникновения религии компрометирует ее еще сильнее.

Может быть, религия была бы идеальным цементом для социального благоденствия, будь она одна на всех. Но коль скоро мы к ней генетически предрасположены, мы ее не конструируем, а генерируем спонтанно, каждая группа свою, а ее цементирующий элемент является гарантией ксенофобии в отношении других групп. Вот самый универсальный из всех признаков, по которым мы опознаем чужого: он иноверец.

Показательна судьба бехаизма, религии, сконструированной как бы строго по Дюркгейму и призванной объединить все остальные, по крайней мере авраамические, ради всемирной любви и братства. Вряд ли на долю какой другой конфессии в наше время выпало столько преследований и мученичества, как на долю бехаизма, а его приверженцы чувствуют себя в относительной безопасности лишь в странах, где общий накал фанатизма сравнительно низок. Но лишь до тех пор, пока этот накал не возрастает, и всемирная любовь не обретает вновь привычного для нее статуса беженца.