Алексей Цветков / 14 июня

Стратегические перегибы

Когда большевики в результате известного переворота захватили государственную власть в России, одной из самых острых проблем для них стало положение крестьянства. С одной стороны, она была важна тактически, поскольку левые эсеры, с которыми большевики до поры до времени состояли в коалиции, представляли как раз интересы крестьянства. С другой стороны, проблема была стратегической, потому что царская Россия, несмотря на сравнительно быстрые темпы индустриализации, оставалась крестьянской страной, и эта огромная часть населения с ее исторической привязанностью к частной собственности, не испытывала особого энтузиазма по поводу всеобщей экспроприации.

Проблему решили в два этапа. Вначале был известный декрет о передаче земли крестьянам — в пользование, а не в собственность. Затем, когда избавились от эсеров, приступили к стратегическому решению, ликвидации крестьянства как класса. И если голод в Поволжье был результатом продразверстки и разрухи, вызванной гражданской войной, то украинский голодомор был уже в полной мере итогом раскулачивания.

У меня нет возможности обсуждать здесь вопрос, в какой мере голодомор мотивировался соображениями геноцида, но у Сталина и без этого были, с его точки зрения, достаточные основания для войны с крестьянством. Короткий период, в течение которого крестьяне сами распоряжались своей землей, наглядно продемонстрировал, что имущественное расслоение возникает и на выровненном поле, где все изначально бедны, и что в конечном счете богатство и бедность — функция не классового происхождения и экспроприации, а личной инициативы, способности и трудолюбия. Этот пример был опасен для коммунистической доктрины, и ради его устранения не пожалели миллионов людей, самой производительной части населения.

Проблема нищеты в Советском Союзе была решена единственным возможным радикальным способом: путем ликвидации, сплошь и рядом физической, богатых или тех, чей скромный достаток воспринимался на фоне всеобщей бедности как богатство. Номенклатура впоследствии получила свои привилегии, но их диапазон был достаточно ограниченным, и тогдашние спецраспределители, личные автомобили и партийные дачи, казавшиеся многим из нас вершиной жизненного успеха, были весьма убогими по сравнению с достатком нынешней российской социальной верхушки.

Все это, казалось бы, прописные истины, но нельзя сказать, чтобы они всем представлялись бесспорными — даже потомкам тех, кто стал объектом советского кровавого социального эксперимента. Те, кто сегодня без зазрения утверждает, что в советских магазинах «все было» (я помню не магазины, а целые города, где неделями не было спичек и зубной пасты), спекулируют на воспоминаниях о сравнительно эгалитарном обществе, каким советское все-таки было: если уж не было спичек, то их не было практически для всех.

В обществах, где экономика не настолько искажена экспериментом, с нищетой обычно борются путем перераспределения ресурсов — отчасти путем частной благотворительности, но преимущественно путем государственных социальных программ, и это касается не только европейских государств, но и Соединенных Штатов, на которые в Европе принято кивать как на пример необузданного капитализма. В частности, реформа медицинского страхования, проведенная администрацией Барака Обамы, представляет собой одну из таких программ перераспределения. Перераспределение, то есть дотация бедным за счет богатых, вообще возможно только в капиталистическом обществе — там, где все одинаково бедны, перераспределять нечего.

Критикуя практику перераспределения и социальное зло, которым она чревата в своем государственном варианте, Теодор Далримпл, известный британский консервативный эссеист, ссылается на собственный жизненный опыт. Он стал свидетелем разрушения танзанийской экономики, какой уж там она ни была изначально, хотя подозреваю, что изображая этих изначальных танзанийцев лентяями, попивающими пиво и предающимися народным танцам, он несколько грешит против истины в пользу иллюстративности. Первый постколониальный президент страны Джулиус Ниерере, завоевавший себе прогрессивными идеями широкую популярность во всем мире, решил облагодетельствовать соотечественников переносом на африканскую почву советской модели социализма, в ту пору еще не окончательно скомпрометированной. Правда, он произвел эту реформу сравнительно малой кровью, хотя и не без пенитенциарных методов. Результат оказался предсказуемым: дефицит как пива, так и народных танцев. А поскольку танзанийские реформы начинались с более низкой отметки, чем в России, экономика была практически вогнана в землю, и страна оказалась полностью зависимой от гуманитарной помощи.

Но это, конечно, не лучший способ доказательства, все равно, что смертной казнью компрометировать телесные наказания. Реальная претензия Далримпла — к организации социальной помощи в его собственной стране, Соединенном королевстве. В частности он ругает форму перераспределения, которая существует сегодня в любой развитой стране, всеобщее школьное образование. Тут даже необязательно принимать во внимание его аргументы, в любом случае отрывочные и импрессионистические, мне достаточно взглянуть на ситуацию в США, где федеральные расходы на школьное образование — самые высокие в мире, а его уровень весьма плачевен.

Что же предлагает Теодор Далримпл? Он пытается убедить нас в том, что до того, как заботу об образовании взяло на себя государство, то есть до 1870 года, уже 93 процента населения в Великобритании владели грамотой. Но это такой же импрессионистический аргумент, как и все остальные. Прежде всего, в те времена не существовало понятия так называемой «функциональной неграмотности», то есть ситуации, когда человек знает алфавит и даже в состоянии склеить из него слово, но читать практически не умеет. Так что это не статистика, а трюк. Но даже оставляя это в стороне — куда девать всего Диккенса, описывающего далеко не счастливое детство, или «Положение рабочего класса в Англии» - единственную по-настоящему ценную книгу Энгельса, который сам будучи английским фабрикантом, знал об этом положении, в том числе об изнурительном детском труде, куда больше Далримпла? Или оба они описывали ситуацию на Марсе?

Если взглянуть на вещи реалистически, то последовательным либертарианским шагом было бы оставить заботу об образовании детей целиком на усмотрение их родителей, хотя Далримпл прямо этой мысли не высказывает, оставляя читателя в замешательстве — ведь не поднял же он эту тему просто для того, чтобы посетовать на падение нравов, а он это явно любит. Но тогда нам придется иметь дело с главным механизмом увековечивания нищеты — с ее передачей по наследству. Как бы мы ни уравнивали жизненную дистанцию для всех членов общества, ребенок, родившийся в бедной семье, обременен гандикапом со стартовой черты: его родители вряд ли привьют ему с младых ногтей любовь к знаниям, у них не будет средств на его образование, его собственные достижения в жизни будут, надо полагать, минимальными, и такова же будет, скорее всего, судьба его потомства. Виноват ли он сам в этом? Ни в коей мере не пытаясь умалить фактор личной ответственности каждого за свою судьбу, нельзя не признать, что шансы на поступление в Гарвард у дочери поденного рабочего из алабамской глубинки заметно ниже, чем у дочери бостонского профессора или банковского служащего, первой необходимо потратить куда больше усилий на достижение идентичной цели.

Можем ли мы рассчитывать в этом случае, что функции государства, которое с проблемами образования справляется плохо, возьмет на себя частная благотворительность? Очевидно не можем: благотворитель не вправе вмешиваться в жизнь чужой семьи, право на это есть только у государства в той мере, в какой мы его сами ему предоставляем, или в той, в какой оно решает это право узурпировать. В лучшем случае получаем британский вариант, в худшем — советский с тотальной промывкой мозгов.

Я не буду здесь пускаться в погоню за истиной, слишком коротка дистанция и мало дыхания, но из сказанного очевидно, что говорить лучше тогда, когда хорошо понимаешь, что имеешь в виду, а не из соображений общего недовольства реальностью. У меня есть подозрение, что борьба с нищетой напоминает борьбу с девиациями в статистике, то есть с некоторыми непреложными жизненными уложениями. Тому, что она практически неизбежна, как бы идеально мы ни перестраивали наше общество, свидетель, как ни странно, наш собственный печальный советский опыт: это чудовищное социальное устройство было все же эгалитарным, 70-рублевая зарплата хоть впроголодь, но кормила, а уклонение от работы каралось, но ощутимый процент населения оседал тем не менее на абсолютном дне.

Я разделяю возмущение Теодора Далримпла попытками самозванных благодетелей человечества построить его в шеренгу и выдать каждому инструкцию по достижению всеобщего счастья. Я сам всю жизнь шарахался от этих шеренг и уклонялся от инструкций. Но мнение, что спасаться от них надо в Англии Диккенса и Энгельса — перегиб, грозящий полной утратой доверия к позиции критика.