Алексей Цветков / 3 июня

Наши суверенитеты

Если кто помнит, эпоха, наступившая сразу после перестройки, получила название «парада суверенитетов». Свои суверенитеты, еще до распада СССР, бросились провозглашать одна за другой союзные республики, и государственные умы, стоявшие за этими декларациями, не слишком отягощали себя раздумьями, каким образом эти суверенитеты согласуются с субординацией Кремлю. Ситуацию усугубил Борис Ельцин, предложивший всем субъектам федерации брать столько автономии, сколько они в состоянии унести — явно необдуманно, в популистских целях и, как впоследствии выяснилось, неискренне. Автономия не синонимична суверенитету, но в предельном случае с ним совпадает. Когда Чечня, соблазнившись примером Казахстана и Молдовы, явилась за своей порцией, ее упрекнули в чрезмерном буквализме, подкрепив упрек танковой дивизией.

С тех пор была выстроена пресловутая вертикаль, и все куски унесенного суверенитета свезли обратно в Кремль, а термин «федерация» в названии страны стал фиговым листком, вроде «суверенной демократии», придуманной с целью отпора НАТО и Каспарову.

Но суверенитет — не святыня, а правовая условность, продукт определенного исторического момента, и, подобно всем прочим политическим понятиям, он претерпевает эволюцию. Сегодня он в гораздо меньшей степени может служить оправданием чему бы то ни было, чем еще какие-нибудь сто лет назад. Этот исторический аспект в Кремле и патриотических кругах пытаются игнорировать, но на реальность платка не накинешь, и если прежние частные суверенитеты противоречили друг другу, то нынешний, когда его пытаются возвести в абсолют, вступает в конфликт с меняющимися международными нормами.

Суверенитет в его современной форме — продукт Вестфальского договора 1648 г., положившего конец Тридцатилетней войне, а также испано-нидерландской войне. Этот договор увековечил три принципа: территориальной целостности, нерушимости границ и главенства государства над церковью. С тех пор эти пункты, по крайней мере первые два, игнорировались подписантами даже в отношении друг друга, не говоря уже о третьих сторонах.

Французский правовед Жан Боден, попытавшийся привести в порядок политические идеи еще в период Реформации, считал суверенитет абсолютным и вечным. Достаточно бросить взгляд на пост-вестфальскую карту Европы, чтобы убедиться в том, что большинство тогдашних суверенитетов либо исчезло с лица земли, либо сильно потеснилось. Существенным этапом в истории понятия суверенитета стала также Французская революция, которая передала его гражданам, тогда как вестфальские уложения видели его воплощение в фигуре монарха. Кроме того, в эпоху Просвещения многие стали думать о суверенитете как о контрактном обязательстве, а не о чем-то, ниспосланном богом. Предельным случаем можно считать идею суверенитета у анархистов, полагающих его носителем лишь человеческую личность — вот и расскажите об этом ОМОНу.

Совершенно не очевидно, между прочим, что вестфальские договаривающиеся стороны считали разработанные ими принципы универсальными — это наглядно продемонстрировала история колониальных завоеваний, когда права народов и монархов попирались без всяких угрызений. Вообще положения международного права долгое время по умолчанию прилагались только к доминирующим народам, читай — к белым.

Эхо этой доктрины докатилось до нашего времени. Как пишет в журнале NYRB (V. LVII, N. 9) Брайан Уркхарт, один их первооснователей ООН и заместитель ее первого Генерального секретаря, провозвестником нынешних международных организаций был Ян Смутс, южноафриканский политический деятель, впоследствии фельдмаршал Британской империи и личный советник Уинстона Черчилля.

Идея Лиги Наций как организации суверенных государств, противостоящей агрессии, принадлежала Смутсу, именно от него ее перенял президент США Вудро Вильсон. Но Вильсон, как известно, не сумел убедить собственный сенат ратифицировать договор, и Лига в любом случае оказалась неэффективной и недолговечной. Идея, тем не менее, выжила и легла в основу ООН. Но Смутс представлял себе этот форум под безусловным главенством стран-колонизаторов — бур по происхождению, он потому и встал на сторону Соединенного Королевства, что видел в Британской империи прообраз общемировой и залог безопасности мира, он верил в «бремя белого человека», и британская концепция послевоенного мироустройства предполагала восстановление статус-кво. США требовали деколонизации и, при поддержке Индии, настояли на своем.

Нельзя сказать, чтобы Смутс, по стандартам своего времени, был таким уж записным расистом. Подобно большинству своих соплеменников-буров он поддерживал расовую сегрегацию в Южной Африке, но в 1948, будучи премьер-министром Южно-Африканского Союза, выступил за смягчение этого режима, в результате чего потерпел поражение на следующих выборах. О ключевой роли, которую он сыграл в создании ООН, сегодня знают, пожалуй, только историки.

В любом случае реальная Организация Объединенных Наций оказалась далекой от имперского идеала Смутса, обернувшись «парадом суверенитетов», какого мир дотоле не видел. Большинство стран, свергших колониальное иго, были склонны чинить препятствия вчерашним колонизаторам, тогда как реальными возможностями принимать какие-то меры обладали именно эти вчерашние. В результате ООН превратилась в театр абсурда, к репертуару которого в последние годы добавились бесконечные проекты реформ.

Статья Уркхарта как раз и посвящена этим проектам, хотя в подробности он не входит. Но зато он, человек, чья жизнь тесно связана с ООН, очень точно определяет стоящую перед ней проблему. Это — национальные суверенитеты.

Речь, конечно же, идет не о том, чтобы упразднить эти суверенитеты и зажить единой мировой коммуной — тогда и ООН никому не нужна. Более того, мечта о мировом правительстве, которой не чужд был в свое время Ян Смутс, чревата, быть может, еще большей опасностью, чем обилие суверенитетов. Сегодня у жителей, к примеру, Северной Кореи, всегда есть перед глазами примеры других вариантов социального устройства. У единого государства вариантов не будет.

Тем не менее, абсолютное, в боденовском духе, толкование суверенитетов сегодня парализует любую осмысленную международную инициативу, как ни переставляй столы в манхэттенской штаб-квартире ООН. Суверенитет превратился, перефразируя известное высказывание Сэмюэля Джонсона, в «последнее прибежище негодяя». Вестфальские договаривающиеся стороны были совершенно безразличны к тому, как деспоты обходятся со своими подданными внутри отведенных им владений. Сегодня такая позиция уже недопустима, она вступает в конфликт с мандатом ООН по предотвращению геноцида. Кроме того, суверенитеты, возникшие за последние 50-60 лет и играющие роль оглобли в спицах ООН, забывают, что сами родились на руинах прежних суверенитетов.

Единственное, что ООН сегодня в состоянии делать эффективно, это причинять головную боль Израилю, как видно из недавнего эпизода с задержанием «гуманитарной» флотилии у берегов Газы. Тут даже не надо пытаться глубоко вникнуть в суть дела и разбираться, кто прав и кто виноват. Достаточно вспомнить некоторые другие недавние события и международную реакцию на них. Где была ООН, когда правительство Шри-Ланки вело массовые обстрелы 300-тысячного населения тамильского анклава, а затем скопом загоняло выживших в концентрационные лагеря? И где она сейчас, когда безумный северокорейский диктатор грозит развязать реальную ядерную войну, в которую могут быть втянуты Китай и США — не острее ли эта проблема, чем десять человеческих жертв на Ближнем Востоке? Избирательная справедливость, в которой так поднаторела ООН, не является справедливостью вовсе. Справедливость возможна только без эпитетов.

Требовать уважения к собственному суверенитету можно лишь в том случае, если уважаешь чужой — это полезно помнить России, удостаивающей дипломатического признания отрубленные от Грузии анклавы. Но именно Россия в составе так называемого «квартета» берется быть судьей в споре Израиля с палестинцами — у которых, если следовать вестфальским нормам, суверенитета нет вообще.

Совершенно очевидно, что попытка создать эффективную международную организацию на основе потрепанной правовой доктрины подобна проекту автомобиля на гужевой тяге. Никакого выхода из этого тупика Брайан Уркхарт не предлагает, хотя напрашивается естественный: переформулировать понятие суверенитета в соответствии с сегодняшними идеями международного права и прав человека, которым мы отдаем в ряде ситуаций приоритет перед государственными. Беда, конечно, в том, что путь к утопии преграждают суверенитеты нынешние: если у Вестфальского договора было всего пять сторон, к тому же не отягощенных давлением электората, то сегодня их будет более полутора сотен, и большинство примет резолюцию, осуждающую Израиль. Новая Вестфальская конференция будет по сути второй Организацией Объединенных Наций, созданной в целях реформы первой, и этой дурной рекурсии не видно конца.