Алексей Цветков / 27 мая

Лавры героя

Живя десятки лет в эмиграции, теряешь из виду некоторые звенья жизни в стране, которую оставил — даже сегодня, при сравнительной свободе передвижения и вездесущем интернете. В первую очередь это парадигма детства. Сегодня я чувствую себя дома в Соединенных Штатах не потому, что живу здесь уже большую часть жизни, и даже не потому, что многое из государственного и социального устройства мне по душе, потому что есть и такое, что сильно не по душе. Впечатление дома складывается от того, что жизнь среднего человека понятна с рождения, знаешь, как он рос, чему учился в школе, каким было его отрочество и т. д. Вот это знание об американском жизненном становлении у меня незаметно и уже давно сложилось. В России тем временем произошло столько социальных катаклизмов, что реальное собственное детство уже плохо соотносится с типичным сегодняшним.

Что я помню из собственного — это культ героев. Все герои, с которых нас учили брать пример, были, конечно, советскими. До экстремизма Маяковского, убеждавшего «делать жизнь с товарища Дзержинского», который ухитрился совместить в себе образы патологического садиста и друга беспризорных детей, дело не доходило, но была санкционированная обойма героев-пионеров и героев-комсомольцев, которым следовало подражать, поджигая биржи и пуская под откосы вражеские поезда. Не помню, чтобы меня искушала какая-нибудь из этих судеб, по крайней мере по преодолении десятилетнего рубежа.

Все эти герои были, конечно, чистой фикцией, их биографии сочинялись идеологическими органами независимо от презренных фактов. И самый культ героев был тоже атрибутом идеологии, орудием перековки популяции в легионы преданных кретинов. Я, однако, не совсем понимаю, как управляются с этой проблемой нынешние власти с их холостыми попытками сколотить временный идеологический протез. Скорее всего перелицовывают прежнюю ветошь за возможным вычетом отдельных пионеров и комсомольцев.

В обществе, где идеологический ранжир отсутствует, в герои обычно попадали видные фигуры отечественной истории, но им в последнее время приходится туговато. У американских детей это в первую очередь самый любимый президент, Линкольн, и самый первый, Вашингтон, о котором раньше слагались слащавые истории, послужившие образцом для тех, которые в нашем советском детстве были уже о Ленине. Сегодня биографии обоих изучены с той доскональностью, какая обычно очень вредит героической ауре. Данью политической корректности стали альтернативные героические фигуры вроде лидеров индейского сопротивления или афро-американской эмансипации, но реальными идеалами для нынешних детей являются скорее Джордж Клуни или Опра Уинфри. Рыночная демократия подтачивает героические культы.

Интересной иллюстрацией к историческому закату этих культов может послужить интервью, взятое корреспондентом британской газеты Gardian Деккой Эйткенхед у Кристофера Хитченса в связи с выходом в свет мемуаров последнего под названием «Хитч-22». Но вначале несколько слов о Хитченсе и о газете.

Кристофер Хитченс, ветеран журнальной публицистики, англичанин, переселившийся в США и принявший американское гражданство, прошел долгий путь, который некоторым, включая Эйткенхед, представляется как однозначная траектория слева направо. Когда-то он был постоянным обозревателем журнала Nation, одного из самых левых в американском мейнстриме, и до сих пор любит называть себя марксистом и троцкистом, хотя реального содержания в этих ярлыках мало. Настоящую славу ему принесла серия статей и книг, развенчивающих кумиров — Генри Киссинджер или Саддам Хусейн вряд ли многим покажутся героями, но Хитченс также не оставил камня на камне от засахаренного образа Матери Терезы, не говоря уже о ее небесном начальстве. 11 сентября 2001 года ознаменовало резкий поворот в его мировоззрении — во многих пунктах его позиция сомкнулась с позициями Джорджа Буша и окружавших его неоконсерваторов, он по сей день считает, что решение вторгнуться в Ирак было правильным, и что «исламофашизм», как он именует нынешнюю религиозно-политическую чуму, представляет собой самую большую угрозу цивилизации в наше время. Тут можно, конечно, съязвить, что марксизм не признает внеклассового понятия цивилизации, но я не об этом.

Что касается газеты Guardian, то она сегодня является, пожалуй, самой влиятельной в Соединенном Королевстве, давно отвоевав первенство у Times. Эта сильно левая газета выгодно отличается от многих других очень широким освещением культурных событий, но она, судя по всему и в отличие от Хитченса, считает главной опасностью для цивилизации не исламофашизм, а США, и считает Хитченса американским апологетом.

Позиция позицией, но поток судорожной злобы, изливаемой Деккой Эйткенхед на Хитченса, которого она ухитрилась застигнуть в самый позорный для любого человека момент, то есть с тяжелого похмелья, выходит, на мой взгляд, далеко за пределы журналистской корректности и приемлемого стиля. Я, впрочем, не буду вникать в подробности этого журналистского метода, единственная цель которого — вывалять объект в грязи, россиянам он слишком хорошо знаком по отечественной прессе. Гораздо поучительней тот факт, что в ходе этой деконструкции и психоанализа Хитченса Эйткенхед практически ни разу не анализирует моральные мотивы, кроме тех случаев, когда ей нужно в чем-то его упрекнуть. Иными словами, ей просто не приходит в голову, что какие-то из поступков или идейных трансформаций Хитченса могли быть результатом его сознательных нравственных решений, а не последствиями, скажем, детских психических травм или юношеской бисексуальности — диковато читать, как прицепилась к этой бисексуальности предположительно левая журналистка.

Хитченс, между тем, вполне вправе претендовать на образ культурного героя, по крайней мере в моих собственных святцах. Я считаю многие из его позиций достаточно мужественными, а его готовность настаивать на них вопреки доминирующему общественному мнению вызывает у меня уважение даже в тех случаях, когда я с ним не согласен. Впрочем, Хитченса можно и не героизировать для того, чтобы понять, куда девался образ героя в современном мире — его похоронил психоанализ и другие подобные методы, ставшие сегодня протезами нравственности. Терапевт, врачуя нас, апеллирует исключительно к нашей собственной выгоде, а не к общей. Герою в такой вселенной просто негде поместиться.

Связь героизма с моралью вовсе не уходит корнями в глубокую древность, да и сегодня не повсеместна, как учит мое собственное советское детство и чье-нибудь северокорейское. Тысячелетиями мы искренне считали героями тех, кто усеял окрестность наибольшим количеством трупов, и советская модель идентична этой, при условии классовой или этнической правильности трупов. Нравственный героизм, единственно, на мой взгляд, заслуживающий нашего преклонения, обрел популярность сравнительно недавно и представляет из себя единственный способ подняться над средним человеческим уровнем, совместимый с либеральными убеждениями и устройством общества.

Совершенно не обязательно героизировать самого Хитченса, но интересно взглянуть на образ героя в его сознании. Эйткенхед по понятной причине обходит эту проблему, она несовместима с ее циничным методом. Между тем, этим идеалом или, по крайней мере, ступенью на пути к нему, для Хитченса стал Джордж Оруэлл, о котором он в свое время написал книгу. В Оруэлле странным образом совместились черты религиозного аскета и подвижника с совершенно светской любовью к справедливости и презрением к идеологической стадности. Легко увидеть, что именно его Хитченс взял себе за образец, хотя с аскезой у него явно не ладится.

Оруэлл может показаться несколько экстремальным случаем, но в нравственном героизме нет ничего запредельного и сверхчеловеческого, его примеры являют такие же люди как мы, только чуть лучше, сумевшие в трудных ситуациях поступить правильно, а не в свою пользу, как нас призывают психотерапевты, эти искоренители совести. Такие люди совершенно не годятся для тоталитарных мартирологов, и борцы за идею, в том числе за народное счастье — вовсе не из их числа. Если наш советский опыт чему-то нас и научил, то как раз тому, что такие борцы, в той мере, в каком они реально существовали, были одним из главных проклятий человечества. Многие из них были готовы, ради всеобщего счастья, истребить миллионы. Именно их мы тысячелетиями, и еще до недавнего времени, почитали за истинных героев.

Собственно говоря, я тут не открыл ничего нового, потому что единственная концепция героизма, под которой я не колеблясь подпишусь, известна уже столетия, по крайней мере она записана столетия назад. Может быть у нее есть другие формулировки, но я знаю ту, что содержится в Пирке-Авот, разделе Мишны, которая в свою очередь является частью Талмуда — книги, многократно сожженной за время ее существования во имя светлых идеалов.

«Спасший одну жизнь — все равно что спасший весь мир».