Алексей Цветков / 16 мая

Кто наследует землю

К 2050 году, если вынести за скобки все другие факторы, большинство населения Израиля будут составлять «харедим», приверженцы наиболее ортодоксальных, «фундаменталистских» направлений иудаизма. За сотню лет до этого будущего срока их доля в общем населении была практически незаметной. Сегодня каждый третий ребенок, поступающий в израильскую школу, рожден в семье «харедим».

Это, конечно же, очень искусственная проекция, как и любая в социологии и демографии. Так например, неясно, каким образом такой Израиль вообще уцелеет в ходе своего бесконечного «мирного процесса», поскольку «харедим» живут в значительной мере за счет социального пособия и сплошь и рядом уклоняются от службы в израильских силах обороны — кто будет тогда платить им эти пособия и защищать страну? Но эта проекция отражает тот простой факт, что в ортодоксальных семьях рождается по семь с половиной детей на каждую женщину, и на протяжении последних десятилетий эта цифра возрастала.

Об этом сообщил в интервью корреспонденту британского журнала New Humanist Каспару Мелвиллу Эрик Кауфманн, политолог, переключившийся на демографические исследования. Главной темой его интересов были фундаменталисты всех конфессий, и он не мог не обратить внимания на то, что рождаемость среди ортодоксов любых вероисповеданий намного выше, чем среди сравнительно «светского» населения западных стран, то есть такого, которое состоит из агностиков или приверженцев толерантных религий.

Вот еще один пример. В демографическом срезе США, включающем только рожденных после 1945 года, мормонов больше чем евреев, а к 2050 году они отодвинут евреев и станут третьей по численности религиозной группой в стране. Впрочем, евреев к этому времени потеснят и мусульмане.

Прирост населения, необходимый для его поддержания на стабильном уровне, составляет примерно 2,1 ребенка на семью. Сегодня в западноевропейских странах и на большей части постсоветского пространства эта цифра значительно ниже, но среди тех, кто придерживается строгой модификации религии, будь-то ислама, иудаизма или христианства, она достигает 5-7. Вероятные плоды такой диспропорции очевидны и не предвещают ничего хорошего для светского общества. Рассуждать о том, насколько они хороши для самих фундаменталистов, трудно, поскольку цели этих фундаменталистов не совпадают ввиду их принадлежности к разным религиям, не практикующим терпимости по отношению друг к другу.

Странным образом, Соединенные Штаты Америки выглядят некоторым исключением на этом общем печальном фоне, хотя и подтверждают основные выводы Кауфманна. США известны довольно высокой религиозностью своего населения по сравнению с другими экономически развитыми обществами. Это можно объяснить тем, что здесь изначально отсутствовала доминирующая государственная религия, слияние которой с аппаратом власти и неизбежная коррупция ускоряют процесс разочарования среди населения. С другой стороны, религиозное творчество самого населения достаточно свободно, и это способствовало процветанию ряда сект и конфессий, в том числе фундаменталистских. В качестве примера Мелвилл приводит секту амишей, крайне строгих меннонитов немецкого происхождения, сохранивших в своей общине доиндустриальный уклад. В начале прошлого века их было 5000 человек, сегодня их уже четверть миллиона, а к 2050 году это число удвоится. Гуттеритов, последователей анабаптиста XVI века Якоба Гуттера, было 400, сегодня — 50000.

Тем не менее, несмотря на все это, а также на упомянутых выше мормонов и мусульман, эти фундаменталистские движения настолько разные, что им нелегко найти почву для того, чтобы сплотить фронт против светского общества, которое в США становится все более доминирующим — этап секуляризации, пройденный раньше Западной Европой, здесь только набирает силу. Но и исключать такого сплочения нельзя: Кауфманн напоминает о том, что протестанты-фундаменталисты и консервативные католики объединили силы, чтобы совместно провести на штатном референдуме в Калифорнии так называемое «Предложение 8», запрещающее однополые браки. Два-три десятка лет назад такое единство было еще немыслимым.

И однако, по данным, которые приводит известный социолог Роберт Патнем, примерно 35-40 процентов нынешней американской белой молодежи оценивает свою позицию как «светскую» - это явный рост демографической группы, притом не за счет рождаемости. Группа, судя по всему, пополняется за счет «обращения» в агностицизм приверженцев традиционных либеральных конфессий.

Журнал New Humanist, в котором опубликовано интервью, характеризует себя как орган «свободомыслия», что в современной кодовой системе означает агностицизм и атеизм. Каспар Мелвилл особенно обеспокоен антилиберальным аспектом новой демографической парадигмы, хотя фундаментализм расширяет свою паству не идеологически, а путем простого биологического механизма. Впрочем, идеологическая подоплека этой плодовитости кое-где тоже заметна. Не так давно среди американских протестантских фундаменталистов возникло движение так называемых «полных колчанов» - это название взято из Псалма 126, «Вот наследие от Господа: дети; награда от Него — плод чрева. Что стрелы в руке сильного, то сыновья молодые. Блажен человек, который наполнил ими колчан свой! Не останутся они в стыде, когда будут говорить с врагами в воротах». Для этих людей заповедь плодовитости прямо увязана с распространением веры.

Это наступление религии на цитадель светского либерализма никак не связано с миссионерской деятельностью и оттачиванием аргументов в пользу веры, это фактическое вытеснение толпой. Его успех обусловлен одной из главных особенностей либерализма: вопреки всем доводам его противников он не представляет собой идеологии. Его победа в конце 80-х годов была, вопреки преждевременному ликованию некоторых, не стратегической а тактической, речь шла просто о том, кто более эффективно развивает экономику, но никакой основополагающей дисциплины, противонаправленной марксизму или закону божьему, в либеральной системе не существует — напротив, терпимость либерализма привела к тому, что большинство современных тоталитарных идеологий, резко ему враждебных, возникли именно в его среде, не имея с ним ничего общего. Либерализм лишен шарма религии, шарлатанского ореола горьковского Луки, он не предлагает своим адептам окончательного решения всех вопросов морали, жизни и смерти. Тот, кто впаривает нам чудодейственный эликсир от всех болезней, всегда располагает несправедливыми преимуществами по сравнению с честным врачом, так уж мы устроены.

Речь, как уже понятно, идет не о пугале исламского нашествия или затопления иммигрантами. Мусульмане представляют из себя заметный фактор в Европе, но большинство из них принадлежит к умеренным религиозным направлениям. Фундаментализм, как и на окраинах бывшей Российской империи, получает здесь лишний шанс ввиду этнической изолированности мусульман, дезориентации в незнакомой среде и препятствий их ассимиляции. В то же время в самой Европе с ее давно секуляризованным населением сегодня возникают и ширятся фундаменталистские христианские конфессии — они есть и в католицизме, где весь пафос нынешнего Ватикана направлен на поворот вправо, вот только в последнее время внимание оттянули на себя сексуальные безобразия священников.

В свое время французский советолог Элен Каррер-д-Анкосс пророчила Советскому Союзу гибель из-за демографической диспропорции, вызываемой повышенной рождаемостью среди его мусульманского населения. Этот фактор сыграл свою роль в распаде империи, хотя основная осталась за экономикой. Сегодня наиболее опасные с этой точки зрения очаги вытеснены за пределы страны, но они никуда не девались. В окружении леса, который ударился в рекордный рост, никакая поляна не уцелеет.

Демографические прогнозы на 40 лет вперед, и без того приблизительные, трудно превратить в политические и социальные, но некоторые контуры грозящего будущего уже проступают. Совершенно очевидно, что в обществе, где на женщину возлагаются непосильные обязанности умножения поголовья, она и будет рассматриваться как машина для деторождения, а со всеми с трудом завоеванными правами ей придется проститься.

Есть ли методы противодействия этому нашествию инопланетян, которое уже началось? Каспар Мелвилл, увы, ничего не в состоянии предложить кроме улучшения образа светского либерализма и совершенствования методов убеждения. Хотелось бы надеяться, что человечество найдет в себе силы встать на сторону логики и разумно понимаемых собственных интересов. Но в отличие от религии, все призы, которые в состоянии предложить либерализм — ограниченные и реальные, это гражданские и экономические свободы, а не райское блаженство. Того, чей взгляд устремлен в вечность, гражданские и экономические свободы интересуют мало — даже свои собственные, а уж чужие и подавно.