Алексей Цветков / 11 мая

День сурка

Борис Пастернак был в свое время первым поэтом за пределами когорты официально санкционированных, чьи стихи попали мне в руки в далеком от больших литературных магистралей Запорожье. Они произвели тогда на меня ошеломляющее впечатление, и этого уже не сотрешь. Чего я, подросток в борьбе с собственной провинциальной дикостью, тогда не замечал, так это дефектов зрения, слуха и паразитических логических ходов, которыми, увы, так изобилует творчество Пастернака.

Вот, допустим, он рассуждает о том, что «нельзя к концу не впасть как в ересь в немыслимую простоту». Тут не увернуться от ассоциаций. Во-первых, простота, в которую мы впадаем «к концу», не всегда так уж желанна — хотя действительно, не впасть почти нельзя. Во-вторых, если в этой простоте прибегать к расхожим пословицам («жизнь прожить — не поле перейти»), то уж как не вспомнить, что иная простота хуже воровства.

Этой унылой и плоской дидактики, маскирующейся под крупицы мудрости, довольно много в поздней поэзии Пастернака, не говоря уже о его романе. В английском языке есть такая идиома: проповедовать хору, то есть обращать в веру уже обращенных. Страна, в которой все это было написано, впала в немыслимую простоту на глазах Пастернака, независимо от его совета, и пребывала в ней семьдесят с лишним лет. После небольшой и бурной паузы она принялась впадать в нее снова.

На элементарном зоологическом уровне жизнь состоит из взаимодействия с врагами и друзьями, причем круг последних обычно крайне ограничен, это семья или стая, а враги — все остальные. Никаких промежуточных категорий не бывает. По мере развития цивилизации человеческое общество учится различать оттенки и переходные стадии: тот, кто не является по определению другом, не попадает автоматически в категорию врагов, отношения с ним ситуативны, а не определены раз и навсегда. Люди моего поколения выросли во времена, когда все эти тысячелетиями привитые навыки были отвергнуты: мы были одни, во вражеском окружении, и всегда по определению правы. Мы могли расширять круг своих друзей с помощью боевой техники и не упускали подобных возможностей, но с этими друзьями приходилось держать ухо востро. Мы гордились качествами, которые сами себе приписывали, и презирали реальные вражеские, провозглашая их фикцией.

Когда эта постройка из бронированной фанеры наконец обрушилась, первым рефлексом было увидеть мир таким же черно-белым, каким считали его всю жизнь, только в негативе. Европу, которую еще вчера презрительно оплевывали, была объявлена спустившейся на землю райской утопией, США — краем невиданного изобилия, из которого в скором времени часть этого изобилия привезут нам. Вчерашних подневольных друзей облили презрением, но это была лишь часть того истребительного презрения, каким облили самих себя.

Долго прожить в таком режиме было, конечно же, нельзя, и постепенно стали различать оттенки: даже там, где почти все хорошо, что-нибудь да плохо. Значит и там, где все плохо, что-нибудь да хорошо. В поисках хорошего остановились на победе в Великой Отечественной войне, потому что больше было не на чем — это был практически единственный момент слияния государственных интересов с народными за все семьдесят с лишним лет немыслимой простоты. Вот только людей, для которых война была реальным опытом, становилось все меньше. Но они, конечно же, не имели к новоявленной оргии ликования никакого отношения, даже пожалуй мешали со своим вечными болезнями, претензиями и жалобами. От них пытались отделаться серебрянными полтинниками и рюмками водки.

В советские времена об этой победе помнили скорее люди, чем власти. Были какие-то странные льготы для ветеранов, их было положено пропускать в очередях кинотеатров или уступать место в трамвае, в зависимости от степени ордена Славы и количества звезд героя — у Семена Михайловича Буденного таких было три, но мне он не попадался ни в кинотеатрах, ни в трамваях. Сегодня все поменялось, праздник победы стал главным у властей, а прямых ее участников практически не осталось. Можно вспомнить еще одну из крупиц мудрости Пастернака, учившего нас не отличать «пораженья от победы», а предоставлять это другим. Он, конечно, имел в виду нечто свое, личное и довольно трудновыполнимое. Но его завет в любом случае отвергнут. Россия, в поисках чего бы всенародно отпраздновать, обнаружила в бесконечном списке своих поражений последнюю заметную победу, которая имела место ровно 65 лет назад, возвела ее в мифологический статус и отмела все неприятные подробности. Об этих подробностях лучше всего сказал другой поэт, Сергей Гандлевский, родившийся, как и большинство из нас, уже после лицемерно чествуемых событий:

Но всегда из батального пекла,
Столько тысяч оставив в гробах,
Возвращаются с привкусом пепла
На сведенных молчаньем губах.

Реальная победа была не топотней на Красной площади под грохот поставленных на колеса смертоносных самоваров и примусов. Она далась чудовищной ценой, и главным виновником того, что эта цена оказалась столь чудовищной, был тот, чьей льстиво подмалеванный портрет в лучших традициях эпохи кровавого кретинизма смотрит сегодня на нас с автобусов городских транспортных сетей. А если вспомнить, что он уложил в землю целое поколение советских людей и без помощи Гитлера, трудно отделаться от мысли, что Россия празднует победу над собственными костями, зарытыми от Бреста до Магадана, а сегодня выстроенными у кремлевской стены в бесконечную шеренгу побежденных. Мы действительно не отличаем поражения от победы, но совсем не в том смысле, какой вкладывал в свои слова Пастернак.

Порочный круг замкнулся. Россия отмечает свой вечный день сурка, возвращение в черно-белый мир, из которого она никак не может выбраться.

Возможен ли день победы без парсун усатого сурка на автобусах, не попытка ли это угнать реальный всенародный праздник и использовать его в реваншистских целях Кремля? Судя по тому, что я читаю в российской блогосфере, такое впечатление складывается у многих. Но праздника как такового не было десятилетиями, он отмечался лишь среди фронтовиков, и те из них, кто дожил до наших дней, по-прежнему имеют на него полное право — в отличие от потомков смершевцев и убийц из заградительных отрядов, которые создали нынешний целиком из лжи и реваншизма.

Ибо победы не бывает без побежденной стороны, и это всегда праздник за ее счет. И ее образ всегда воскрешает образ этих побежденных в самом обесчеловеченном виде. И победы не бывает без наступившего за ней мира, а он ведь так и не наступил, потому что в противном случае был бы праздник мира, а не защиты мира на собственных людоедских условиях. Это ведь праздник не за счет одних немцев, но и за счет поляков, чехов, словаков, венгров и многих других. Россия выдержала исторический экзамен хуже пресловутых Бурбонов: она забыла все и ничему не научилась.

65 лет — достаточный срок давности, и сегодня мир за пределами России, застрявшей в своей циклической истории, уже не отмечает этот день. То, что мир еще отмечает — это память погибших, и это обычно не дни триумфа, а дни сдержанного траура. Главный в Европе — это 6 июня, день высадки союзников в Нормандии, обошедшейся в тысячи жизней. С некоторых пор на эту ежегодную церемонию приглашают в качестве гостя канцлера демократической Германии. Если это и можно назвать праздником, то это праздник мира. В России накануне нынешней агрессивной истерии обсуждался вопрос о том, приглашать ли для участия представителей НАТО. Бывшие союзники снова слились с образом врага — словно это они, а не Советский Союз, изначально вступили в войну на стороне Гитлера.

России, бесспорно, ее собственная победа в войне далась ценой наибольших жертв — тем меньше оснований прославлять того, на ком лежит главная вина за эти ненужные жертвы.

Самое мерзкое в спектакле нынешнего года, если не считать усатой образины сурка, — это груды злобного металлолома, прокатившегося по московской брусчатке. Они давно никакого не обманывают — армия в жалком состоянии, а ракеты с горделивыми названиями беспомощно падают в воду у берегов Норвегии. Эта демонстрация национального убожества ставит Россию в один ряд с Китаем и Северной Кореей, с друзьями, которых каждый день сурка она инстинктивно и безошибочно себе выбирает. Если она была рассчитана на то, чтобы кого-то запугать, то не слишком ли много для Грузии?

В цивилизованных странах, как мы все прекрасно знаем, военных парадов не бывает. И никогда не было. Если я хочу, чтобы меня уважали, я не стану показывать кастет или финку. Разве только в том случае, если показать больше нечего.