Алексей Цветков / 6 мая

Повесть о двух городах

«Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время» - такими словами начинается самая, может быть, популярная в английской литературе книга, роман Чарльза Диккенса, у которого я позаимствовал название. Самое прекрасное — ввиду стремительного наступления ньюйоркского лета, покончившего с нерешительной весной в считанные недели, температура вдруг подкатила под 30, все еще недавно серое в одночасье обернулось зеленым, и город наводнили туристы. Самое злосчастное — из-за того, что могло произойти, но по счастью на этот раз не произошло.

Вечером 1 мая я добирался из Манхэттена в Квинс с немалыми проблемами — маршрут поезда метро Е был перенесен, но я списал это на обычные с приходом лета ремонты путей, особенно по выходным. О том, что на Таймс-сквере был по счастливой случайности предотвращен теракт, который мог привести к многочисленным жертвам, я узнал только по прибытии домой, заглянув в ленту Associated Press.

Около половины седьмого вечером один из уличных торговцев, которых в местах скопления туристов довольно много, заметил, что из автофургона, неуклюже припаркованного у отеля Marriott на углу Бродвея и 45 улицы, идет дым. Он привлек внимание конного полицейского, патрулировавшего неподалеку, и в районе немедленно началась эвакуация, а затем прибыли саперы. В машине обнаружили баллоны с пропаном и канистры с бензином, а также массу пиротехники и предполагаемые часовые механизмы с проводами. Технический замысел террориста, впрочем, не очень ясен, поскольку он, не полагаясь на часовые механизмы, перед тем, как покинуть машину, поджег зажигательный шнур, от которого, в свою очередь, загорелась обшивка сидения, и поваливший дым обратил на себя внимание уличного торговца.

Последовали, как в таких случаях бывает, немедленные заявления из лагеря обычных подозреваемых: ответственность за организацию теракта взял на себя, в частности, пакистанский талибан. Хотя власти поначалу отказались исключить любые варианты, все подобные заявления вызывают сомнения ввиду кустарности исполнения. Помимо уже перечисленного в машине найден дорожный ружейный сейф, набитый пакетами с удобрениями. Удобрения действительно часто используются как сырье для взрывчатки, но это обычно селитра, доступ к которой в США сегодня контролируется, а в машине оказалось что-то другое, по словам представителей полиции невзрывчатое. Злоумышленник, судя по всему, что-то слышал, но плохо понял. Особых сомнений в том, что он будет пойман, ни у кого не было — это отражает доверие американцев к своей полиции, но обусловлено также тем фактом, что машина не взорвалась и предоставила следствию массу материалов.

При всей бестолковости замысла результаты могли быть плачевными: хотя такая автобомба вряд ли причинила бы серьезные разрушения, жертв от шрапнели в плотной туристической толпе могли быть сотни. После того, как были снесены башни Всемирного торгового центра, Таймс-сквер и прилегающий к нему театральный район стали одним из главных объектов тревоги городских властей. Но на этот раз пронесло.

Есть город, где ситуацию ньюйоркцев в принципе должны понять — это Москва, многократно подвергавшаяся террористическим нападениям. Я провожу именно такую параллель, потому что жизнь где-нибудь в Мосуле или Пешаваре, где взрывы, в том числе стараниями самоубийц, случаются чуть ли не через день, воображение отказывается себе представить. И Москва, и Нью-Йорк — огромные метрополии, к которым, в силу ряда причин, у некоторых людей, не отягощенных совестью, есть серьезные претензии. И поэтому жизнь в обоих городах имеет известные элементы сходства.

Главный из них — это скопления людей, не связанных никакими тесными узами, а зачастую никак не привязанных к самому городу. Нью-Йорк, с его театрами, магазинами и ресторанами — один из ведущих туристических магнитов планеты, в том числе и для самих американцев. После предотвращения теракта передавали немало интервью с туристами, остановленными все там же на Таймс-сквер, и большинство из них составляли сами американцы из других штатов, хотя услышать там иностранную речь можно на каждом шагу. В этом тесном и одновременно разобщенном потоке человек может чувствовать себя как беззащитным, так и всевластным — судя по всему, неудавшийся первомайский террорист специально прибыл сюда для осуществления своих преступных планов из соседнего штата Коннектикут.

Москва в этом смысле очень похожа, хотя характер ее толпы иной. Туризм здесь далеко не на первом месте — миновали те времена, когда коллектив ивановских ткачих премировали воскресной поездкой с посещением Мавзолея. Миграция в столицу имеет совсем другой характер и связана с чудовищными социально-экономическими искажениями в жизни страны, в последнее время большей частью рукотворными. Эффект, тем не менее, примерно тот же: отчуждение в толпе. Человеку легче отомстить толпе чужих, отождествив ее со злом, реальным или воображаемым, которое его однажды постигло.

Но есть и существенная разница. Американцев, чьи корни уходят в самые отдаленные уголки планеты, катастрофы как правило сплачивают. В этом можно было убедиться сразу же после терактов 11 сентября 2001 года, когда улицы Нью-Йорка и других городов были увешаны флагами и лозунгами «Вместе мы едины», а Сенат в полном составе, отложив в сторону свои партийные разногласия, запел «Боже благослови Америку», и Президент Джордж Буш плакал на глазах у всей страны. После недавнего неудавшегося теракта мэр Майкл Блумберг выступил с призывами к лучшим чувствам ньюйоркцев, и я не вижу на улицах города ни злобы, ни паники, хотя лиц ближневосточной наружности тут множество.

А вот что касается москвичей, у них, к сожалению, мало способов выражения солидарности перед лицом общей беды. Нет смысла объяснять, что любая частная попытка вывесить лозунг, тем более с упоминанием единства, будет пресечена ОМОНом. О возможности хорового пения где-нибудь в Госдуме я умолчу с искренней оторопью. Вместо всего этого есть фигура «большого брата», ассоциированная в народном сознании с небольшой садовой скульптурой, который пользуется подобными оказиями для ставших уже дежурными «минут ненависти» в терминах скатологии и канализации, привитых ему в родном пыточно-истребительном учреждении на случай необходимости излить эмоции.

Коллективный страх, неизбежный в случаях, о которых здесь идет речь, может компенсироваться совместной скорбью и солидарностью, но также и ненавистью. Страх, конечно же, всегда присутствует и в Нью-Йорке, но в Москве нет способов компенсации, кроме тех, которые навязываются властью. Когда есть выход для лучших чувств, ненависти приходится поступаться местом. Когда такой выход под запретом, остается ненависть, и власть старается так ее перенаправить, чтобы исключить себя из числа мишеней. До поры этот акробатический этюд ей удается.

Как видятся друг другу эти города, судьба которых во многом различна и так трагична в пункте сходства? После 11 сентября москвичи в своем большинстве выражали искреннее сочувствие ньюйоркцам, но тогда публичная демонстрация спонтанных эмоций еще не контролировалась так жестко. Американцы во время трагедий Дубровки и Беслана ответили взаимностью, но критика варварского поведения российских властей была неизбежной, и те, кто уже обрел к тому времени всевластие, выдавали это за злорадство. Искренние человеческие чувства доходят до адресата лишь в отсутствие диспетчера.

Мы, ньюйоркцы и москвичи, уже привыкли к тому, что живем в зонах риска. По результатам прошлой переписи населения США на острове Манхэттен в канун 11 сентября жили полтора миллиона человек. По результатам нынешней их стало на 100 тысяч больше. Данные по Москве туманнее, но я не сомневаюсь, что и там прирост положительный, хотя неизвестно, надо ли этому радоваться. Одними движет любовь к городу, другими — суровая необходимость. Так или иначе, наши города не опустели стараниями злобных одиночек.

Когда-то наши предки жили в саванне и реагировали на чужих однозначно, но встречали их крайне редко. Нас было мало, саванна была велика. Потом мы стали селиться в деревнях, где жизнь могла, в силу своей стационарности, стать еще менее конфликтной, если бы не кровавые амбиции вождей. Сегодня мы привыкаем жить все вместе, но амбиции вождей никуда не девались.

Чужому легче поднять на нас руку, если он не видит в нас людей. Ему проще это сделать, вслепую управляя самолетом или за рулем потрепанного автофургона, но в Нью-Йорке пока не было попыток применить пояс шахида — зарекаться на будущее трудно, но может все-таки потому, что это не так просто перед лицом общего дружелюбия. Наверное, это несколько проще там, где на тебя смотрят с санкционированной ненавистью, а демонстрация сочувствия запрещена. Повестка дня тех, кто направляет нашу ненависть, направлена против нашей солидарности. Но, как говорил в старину известный еврейский проповедник, «город..., разделившийся сам в себе, не устоит».