Алексей Цветков / 3 мая

Последние из пуритан

Одна из самых типичных ошибок в большинстве рассуждений о Соединенных Штатах и о месте, которое они занимают в современном мире, заключается в том, что антиамериканизм, весьма в этом мире распространенный, якобы мотивирован тем или иным поведением США на международной арене. Такое поведение вполне может усилить или ослабить негативное отношение к стране, как легко проследить на примерах администраций Джорджа Буша или Барака Обамы, но оно не имеет отношения к происхождению проблемы, которое можно охарактеризовать как классовое — при всей непопулярности этого термина в современном мире и особенно в самих Соединенных Штатах.

Основную массу поселенцев в Новом Свете всегда составляли угнетенные и отверженные из старого, и отношение к ним со стороны оставшейся на бывших родинах элиты было вполне соответствующим. Для нее это были орды неуживчивых нищих, практически беглых рабов, которые, вполне возможно, могли решить на новом месте проблемы пропитания собственной семьи, но к истинным высотам духа и воспитания не имели никакого доступа и ничего кроме снисходительного презрения не заслуживали. Показателен пример Франции: в отличие от Англии и Германии она не играла большой роли в колонизации Америки и легко поступилась своими огромными владениями на этом континенте в пользу молодой республики, а также оказала ей существенную помощь в революционной войне с ненавистным для обеих сторон коварным Альбионом. Но именно французский антиамериканизм принадлежит к числу самых застарелых и неисправимых, несмотря даже на то, что одна из лучших и наиболее благосклонных книг об американской демократии вышла из-под пера французского аристократа Алексиса де Токвиля.

В чем-то критики были правы: аристократической учености как таковой в Америке изначально не было, а образованный и пишущий слой на протяжении длительного времени составляла религиозная элита, хотя в канун революционной войны сильно оживилась светская политическая публицистика. А когда стала возникать собственная творческая интеллигенция, ее взгляды естественным образом обратились в сторону Европы. И одной из особенностей этой многолетней зависимости от Европы стала особая, культурная разновидность отечественного антиамериканизма.

Как пишет в журнале Commentary Фред Сигель, в числе ведущих идеологов этой доктрины самоуничижения были люди, сами ставшие в известном смысле столпами и классиками американской культуры слова, литературный историк и критик Вэн Уик Брукс и публицист Генри Луис Менкен, появившиеся на американской интеллектуальной сцене в 20-е годы прошлого столетия. Эти закатные времена романтизма были отмечены особым всплеском элитарной ненависти к «буржуазии», в которой охотно признавались такие европейские авторитеты как Гюстав Флобер, Бернард Шоу и Герберт Уэллс. Американская модификация ополчилась против атрибутов собственного среднего класса, реальных и воображаемых, в числе которых были в первую очередь индивидуализм, пионерский дух и пуританство. В качестве «мальчика для битья» Брукс избрал, в частности, Марка Твена, обличая его как носителя по крайней мере некоторых из этих социокультурных изъянов. Любопытно, что именно Марк Твен и ввел в употребление термин «мальчик для битья».

Сигель напоминает о другой известной литературной фигуре того времени, своеобразном литературном универсале Бернарде Девото, который был автором романов и других книг, но на протяжении своей жизни (он скончался в 1955 году) был известен прежде всего как ведущий еженедельной критической колонки в интеллектуальном журнале Harper's. Полемизируя с Бруксом, Менкеном и их сторонниками, в частности в своей книге «Литературная ошибка», Девото утверждал, что судить культуру страны по одной только ее литературе неверно — между прочим он отмечал, что в числе хулителей демократии были люди, одно время с немалым восхищением отзывавшиеся о нацизме и третьем рейхе, в том числе такой авторитетный социолог как Люис Мамфорд, впоследствии резко порвавший со своей германофилией.

Обращаясь к национальным чертам, таким как индивидуализм и пуританизм, Девото критиковал литературных американофобов, преимущественно выходцев из Новой Англии и крупных городов восточного побережья, за ложное понимание этих идей. Он указывал на то, что под пуританизмом они сплошь и рядом ошибочно имели в виду христианский евангелизм, хотя это совершенно разные религиозные направления, и в Америке они исторически враждебны друг другу. Поскольку у меня нет возможности проанализировать все тезисы Сигеля и Девото, я остановлюсь на этом несколько подробнее.

Парадокс этой подмеченной Девото ошибки заключается в том, что Вэн Уик Брукс — один из главных летописцев истории культурной эволюции американского пуританизма, и уж ему-то затевать эту путаницу было непростительно. Его книга «Цветение Новой Англии» о зарождении первого поколения настоящей американской интеллигенции как раз в самом гнезде пуритан, в Бостоне и его окрестностях, очень скоро была признана классической и переиздается по сей день.

Пуританизм, то есть кальвинистская ветвь протестантизма, был религией строго кодифицированной, основанной на доктрине основоположника. Таким религиям свойственно со временем утрачивать первоначальный накал и энтузиазм, что и произошло в Новой Англии в первой половине XIX века. Среди наиболее прогрессивной части населения на смену кальвинизму пришло радикально-либеральное унитарианство с его отрицанием божественной троицы, и именно к этой церкви принадлежали виднейшие представители тогдашней интеллигенции, Ральф Уальдо Эмерсон и Теодор Паркер, герои книги Брукса.

Это не означало, что религиозная жизнь в стране пошла на спад — напротив, ее время от времени сотрясали так называемые «великие пробуждения», массовые харизматические движения совершенно несвойственного пуританизму характера. Эти евангелистские движения впоследствии сосредоточились вокруг двух полюсов, догматического, представленного рядом баптистских деноминаций, и харизматического, для которого типичны пятидесятники, но все они зародились как протест против сросшегося с истеблишментом кальвинизма, из которого, как вполне верно понимали новые проповедники, изначальное рвение практически испарилось. Настоящими наследниками пуритан к этому времени были как раз люди, подобные Эмерсону и Паркеру, в которых Брукс справедливо усматривает первые ростки последующего культурного подъема Америки. Оттуда же, из Массачусетса, родом и основоположники прагматизма, первой оригинальной и авторитетной американской философской школы, процветающей и по сей день.

Особый парадокс заключается в том, что сам Вэн Уик Брукс, противопоставлявший себя пионерскому «марктвенизму» американской глубинки, был несомненным наследником бостонских интеллектуалов XIX века, то есть прямым потомком пуритан, чьи тени мерещились ниспровергателям американской буржуазии его поколения за каждым деревом. То, что нам по-русски удобнее называть пуританством (в отличие от пуританизма), то есть наведение лицемерной тени на некоторые неумолимые факты жизни, действительно является по сей день одним из атрибутов жизни в Америке, но корни такого поведения надо искать среди евангелистов, исторические пуритане за него ответственности уже не несут.

Надо сказать, что дальнейшее развитие событий только подтвердило критику Девото, а его позиция защитника «буржуазии» оказалась провидческой. Излюбленное Бруксом новоанглийское гнездо интеллигенции первоначально почти не имело соперников, за исключением не слишком влиятельного в ту пору Нью-Йорка, но впоследствии эти соперники стали сильно теснить основоположников. Можно было давать отпор Марку Твену, но вскоре обрел голос американский юг в лице Уильяма Фолкнера, и если этот голос был еще достаточно аристократическим, то вслед за ним проснулись и настоящие разночинцы. Огромным шагом вперед в истории американской культуры стало явление «еврейской» волны прозаиков: Сол Беллоу, Бернард Маламуд и Филип Рот одними из первых вывели на международную сцену иммигрантскую реальность новой Америки, имеющую очень мало общего с новоанглийскими потомками первопоселенцев. Они же стали своеобразным шлюзом, открывшим русло новой американской литературе, которой сегодня не во вред никакое сравнение с Европой.

Пуританизм остался достоянием истории, а романтизм его хулителей, отшатнувшись от пародии на себя в образе гитлеровского рейха, обернулся постмодернизмом, сохранив, однако, шибболет антиамериканизма с его отсохшими европейскими аристократическими корнями. Романтикам в Америке не особенно везло — тут вспоминаются и Бакунин, и Троцкий, и герой Достоевского Кириллов. В Америке было куда выгодней работать, чем совершать революции. Но дети и внуки и пуритан, и пионеров обрели досуг для создания собственной культуры, за которую сегодня никому не стыдно.