Алексей Цветков / 22 апреля

Смена парадигмы

Кому пришло в голову, что мы живем в привычном и регулярном мире? Иллюзия индукции, некогда высмеянная Дэвидом Юмом, убаюкивает наши опасения, внушая, что завтра солнце взойдет на востоке, пчелы вылетят из ульев на медосбор, на завтрак будет голубика из ЮАР, «тойота» самый надежный автомобиль, а самолет приземлится в Хитроу.

Но вдруг выходит, что все не так. Пчелы никуда не вылетают, а лежат кверху лапками, потому что их миллионами косит неведомая болезнь. «Тойота» в массовом порядке отзывает свои автомобили, потому что у них не срабатывают тормоза, или же они опрокидываются на крутом повороте. Самолет не приземляется в Хитроу, потому что аэропорт уже неделю как закрыт из-за внезапно проснувшегося вулкана, и голубики не будет, потому что этот самолет не доставил ее из ЮАР. Последняя надежда — на солнце, но откуда нам знать, что сегодня восток находится на том же месте, что и вчера, а не поменялся местами с западом, у нас же не сохранился вчерашний день, с которым можно было бы сравнить.

Привычное течение жизни нарушает смена парадигм, и приходится приспосабливаться к новой, иногда с огромным трудом, иногда целым поколениям, миллионам людей, как это было в пост-советской России и других республиках. Все перечисленные сбои в традиционной последовательности событий происходят наяву, в мире, который мы полагаем реальным. Но существует точка зрения, что по крайней мере часть из них — продукт нашего личного или социального сознания, иллюзия, смена привычки и ничего более. Вряд ли кто-либо возьмется утверждать это о вулкане, по воле которого мы в одно прекрасное утро проснулись в парализованном мире, во всяком случае не сразу. Но именно в таком радикальном духе некоторые толкуют известную идею Томаса Куна о смене парадигм в науке: дескать, о мире как таковом мы сегодня знаем не больше, чем вчера, а сдвиги происходят в мозгу Ньютона или Эйнштейна, которые затем, в случае удачи, перетягивают на свою сторону большую часть экспертных мнений. Уснули в абсолютной вселенной, проснулись в относительной.

Вполне возможно, что именно сейчас на наших глазах происходит смена одной из устоявшихся парадигм последнего полувека, и даже не одной, хотя речь в данном случае не о физике, а о лингвистике и когнитивных науках, и поэтому столь широкого резонанса, как в случае Эйнштейна, ожидать не приходится. В журнале New Yorker опубликована статья Джона Колапинто о его путешествии в бразильские джунгли, где в добровольной изоляции от всего мира живет небольшое индейское племя пидахан — некогда часть более крупной языковой группы, другие члены которой ассимилировались, в результате чего язык пидахан оказался полностью изолированным. Судя по тому, что пишет о нем со слов специалистов Колапинто, язык пидахан не похож ни на какой другой из всех нам известных.

Начать можно хотя бы с того, что его носители имеют обыкновение опускать слоги, а иногда практически все гласные и согласные, которых в фонетике и без того немного, и коммуникация осуществляется почти исключительно путем того, что в лингвистике именуется «просодией»: интонации, тонов и ударений. Это создает почти непреодолимые трудности для тех, кто пытается его изучать. Ведущие специалисты по пидахан, лингвист Дан Эверетт и его бывшая жена Керен, уже 30 лет не могут сойтись во мнениях даже по поводу произношения.

Но это лишь внешняя сторона, главные сюрпризы — лексика и логическая структура. Как утверждает Эверетт, в языке пидахан отсутствуют фиксированные названия чисел и цветов, в нем нет совершенных времен, нет инструментов для соотнесения с памятью, а в их культуре нет намека на искусство. У них также нет обычных для практически любого языка терминов квантификации, таких как «все», «каждый», «большинство», «мало» и т. д. Насколько я понял из изложения, хотя нигде об это прямо не сказано, у них нет абсолютных терминов направления, они указываются по отношению к ландшафту и ориентирам. О человеке, скрывшемся с глаз, они говорят, в примерной передаче Эверетта, что «он исчез из области опыта». То, что не подлежит непосредственному наблюдению, перестает существовать.

Фактически, это коренное отличие в устройстве не просто языка, а всего сознания — оно лишено способности к абстракции. Колапинто приводит в качестве иллюстрации свою попытку объяснить туземцу жестами, что он, собственно, делал, когда опрыскивался репеллентом от насекомых — реплики аудитории переводил Эверетт. Хлопок по коже был истолкован как «он ударил себя». Проба изобразить полет и писк комара - «на него приземлился самолет». Когда объяснили, что это защита от комаров, индеец махнул рукой и утратил всякий интерес к этому принятию бесполезных мер против несуществующего.

Эверетт и его жена впервые оказались среди пидахан как получившие лингвистическое образование представители миссионерского общества, которое занимается переводами священного писания на редкие и еще не охваченные языки. Однако все попытки пересказа новозаветных историй были тщетными: когда Эверетт заводил речь об Иисусе, его спрашивали, знаком ли он с ним лично, а когда он отвечал, что Иисус жил две тысячи лет назад, интерес предсказуемо угасал. Хотя в статье, опять же, загадочным образом нет ни единого упоминания о собственной религии пидахан, она у них, судя по всему, отсутствует.

Но самой главной особенностью языка пидахан является, согласно утверждению того же Эверетта, его неспособность к рекурсии, многослойному изложению, выражающемуся в человеческой речи в многочастных составных предложениях. В пидахан невозможно и непонятно такое предложение как «Я видел, как собаку у реки укусила змея». Такой сюжет можно передать только отдельными простыми предложениями: «Я видел собаку. Собака была у реки. Собаку укусила змея».

Такая структура языка вступает в прямое противоречие с так называемой генеративной грамматикой, доминирующим направлением в сегодняшней лингвистике, разработанным в 50-х годах прошлого века американским ученым Ноамом Чомским — я предпочитаю называть его правильно, а не следовать канонизированной русской ошибке «Хомский». Согласно идее Чомского, наша способность к языку — не благоприобретенная, а генетически встроенная, мы рождаемся уже с готовыми универсальным грамматическими структурами в мозгу, на которые ложится наш конкретный язык. Способность к рекурсии, построению высказываний произвольной сложности, фундаментально важна для этой теории, именно она отличает нас от других животных, способных к более примитивному обмену сигналами.

В свое время, когда Эверетт только начинал изучение пидахан, он был учеником Чомского и пытался подогнать странный язык под общие правила, но впоследствии резко разошелся во мнениях с учителем и сегодня полагает, что пидахан прямо противоречит генеративной грамматике. Кому-то, например известному когнитивисту Стивену Пинкеру, такое единичное исключение не кажется ниспровергающим основы. Но неприятный осадок остается.

Дан Эверетт предоставил чомскианцам возможность проверить свои выводы, и этот вызов принял известный лингвист и один из соавторов Чомского Текумзе Фитч, отправившийся вместе с Эвереттом в амазонские джунгли. Однако из проведенных им экспериментов, описанных в статье, пока трудно заключить, что теория устояла под натиском сомнений.

В адрес Эверетта раздаются серьезные упреки с политически корректного крыла антропологии, и вполне понятно, какую форму они принимают. Народ, фактически не способный к формированию абстрактных понятий — до такой степени, что запасы продуктов у него не превышают двухдневных, - можно попросту обвинить в глупости. Это ли не расизм? Эверетт резонно возражает, что сами по себе пидахан такие же люди, как и все, и нет никаких оснований полагать, что индейский ребенок, выросший в наших условиях, не проявит одинаковых с нами способностей. Кроме того, их культура, при всех ее странностях, прекрасно приспособлена к жизни в привычных им условиях: индеец, уйдя с голыми руками, может три дня проблуждать в джунглях и вернуться с охапкой свежих фруктов и дичи.

Тем не менее, трудно увернуться от мысли, что исследования Эверетта, если они получат дальнейшее подтверждение, подложили мину под старую парадигму, причем речь идет не только о генеративной лингвистике. Пидахан в том виде как они описаны начисто лишены качеств, которые мы до сих пор считали неизбежно присущими любой человеческой культуре: воображения и любопытства. Они полностью равнодушны к прошлому и будущему, лишены мифологии, они добровольно изолировали себя от внешнего мира, в котором не видят ничего интересного. Попросту говоря, это люди, с которыми у нас нет и не предвидится возможности до конца объясниться.

Это не может послужить поводом для расистских аргументов, но подрывает аргументацию мультикультурализма, восходящую к одному из столпов современной антропологии Клоду Леви-Строссу, согласно которой любая культура есть особый способ миропознания, заслуживающий одинакового уважения. Нормальный человек способен на уважение даже к муравьям, сумевшим столь разумно организовать свой быт. Но ему трудно признать ровней собственной культуру, в которой нет не то что Большого адронного коллайдера, Великой китайской стены или Тадж-Махала, а в которой они даже теоретически невозможны. Знакомство с пидахан может в корне изменить наше мнение о самих себе.