Алексей Цветков / 19 апреля

Что есть истина?

У одного моего доброго знакомого была книжная полка, на которой я несколько лет назад с изумлением увидал толстенный том Иоганна Готлиба Фихте — в русском переводе, в переплете под сафьян с золотым тиснением. Фихте, если кто не помнит, был философ из классической плеяды немецких идеалистов. В юности я бы много отдал за такую книгу, в которой до сих пор не могу понять почти ни фразы – и, говоря по правде, давно и категорически не имею желания. В годы перестройки, наверстывая упущенное за долгие десятилетия, подобные переводы издавались лавиной, в ту пору они даже странным образом окупались.

Фихте, впрочем, можно при желании купить и на других языках, хотя мало кому придет в голову применять к нему золотое тиснение. Он служит блистательной иллюстрацией дикости режима, при котором мы еще недавно жили: бесконечно далекого от вразумительности философа не издавали только потому, что он принадлежал к идеалистическому направлению, крамольному по мнению классиков марксизма.

Но это странное издание иллюстрирует не только спазмы интеллектуального голода — оно может послужить символом изоляции, в которую повергла страну советская власть. Издательская практика первых пост-перестроечных лет в области высоколобой литературы твердо ориентировалась на прошлое, исходя, видимо, из предположения, что раз от нас столько лет что-то скрывали, в этих закромах должно таиться какое-то откровение.

Тем временем доморощенные философы советской чеканки, то есть доценты марксизма, спешно перестраивались — некоторым повезло, и они совершили междисциплинарный прыжок, угодив в политологи, но на всех таких кормушек не хватило. Советские сократы, кто не помнит, философами называться как правило стеснялись — считалось, что слишком много чести после классиков, да и большинство вопросов считалось решенными. От Фихте серьезной помощи ожидать не приходилось. Пост-советский философский пейзаж очень быстро затопила так называемая континентальная философия в силу некоторого ее родства с марксизмом и общности риторических методов: способности выпутываться из узких мест с помощью темных. Если кому-то приходит в голову имя Хайдеггера, то и правильно. Эта философия, в целом наследница немецкого идеализма, хотя главным ее оплотом сегодня стала Франция, на самом деле процветает в основном за пределами собственно философских факультетов, ее приютили социологи и литературоведы ввиду полезной необязательности и двусмысленности. Имена реальных ведущих философов современности в России не очень известны, поскольку они принадлежат к школе так называемой аналитической философии, доминирующей сегодня в США и Великобритании, а также во все большей степени на самом европейском континенте, где Вена была в начале XX века одним из очагов ее зарождения, но в Россию пока проникшей слабо.

В отличие от строителей глобальных философских систем, таких как Фихте или Гегель, объясняющих весь мир, либо тотальных скептиков вроде Хайдеггера или Дерриды, аналитики занимаются решением конкретных задач: например, структурой когнитивных механизмов или диапазоном объектов этики (может ли им быть животное). Главное отличие аналитиков от континентальных — требование ясности и логичности аргумента, он должен быть недвусмысленным и по возможности проверяемым и опровержимым. Для пробы попытайтесь предложить способ проверки или опровержения утверждения Николая Бердяева: «Мир сей не есть космос, он есть некосмическое состояние разобщенности и вражды, атомизация и распад живых монад космической иерархии».

Не все проблемы, конечно же, принадлежат к числу решаемых, по крайней мере в пределах человеческой жизни и восприятия. Тем более любопытно взглянуть на то, как относятся к ним аналитические философы, и эти проблемы занимают значительное место в опросе, который провел среди своих читателей философский сайт philpapers.pl, чей сервер, вопреки возможным ожиданиям непосвященных, размещен в Польше, ведущей философской державе Восточной Европы. Хотя у истоков аналитической школы стоят в первую очередь Бертран Рассел и Людвиг Виттгенштейн, интересно взглянуть на то, кого аналитики считают ведущими философскими авторитетами прошлого. Впрочем, эти результаты легко предсказуемы: 21 процент респондентов отдал первенство шотландскому философу-эмпирику Дэвиду Юму, за ним следуют Аристотель, Кант и сам Виттгенштейн. Далее идет шеренга философов XX века, и лишь на 13 месте появляется Платон — полезно вспомнить, что еще не так давно всю западную философию именовали сводом комментариев к Платону.

Большинство опрошенных (свыше 71%) считает, что существует (или по крайней мере возможно) априорное, то есть предшествующее любому опыту знание. Это, конечно, хорошо согласуется с данными теории эволюции и прямо противоречит расхожей истине политически корректной ветви антропологии, в соответствии с которой все наше знание является результатом опыта, воспитания и социальных конструкций.

Хотя аналитическая философия требует от аргумента ясности, это не значит, что она понятней для непосвященного, чем континентальная, поскольку содержит большое количество профессиональной терминологии. Некоторые пункты опроса для человека со стороны звучат чересчур эзотерично, и часть респондентов не смогли дать ответов на все, так как не специализируются в той или иной конкретной области. Но другие — близки и знакомы тому, кто испытывал интерес к философии на дилетантском уровне. Вот, к примеру, проблема реальности внешнего мира: более 80 процентов придерживается доктрины «нескептического реализма», то есть верят в эту реальность, а число идеалистов лишь ненамного превышает 4%. Мировоззрение, которое в нашей юности именовали материализмом, одержало среди аналитиков убедительную победу, хотя Маркс вряд ли нашел бы среди разновидностей этого материализма свой собственный. То же самое можно сказать об атеизме — к нему склонно около 73%. Или проблема свободы воли — в пользу этой свободы высказалось подавляющее большинство. У каждого, конечно, есть своей конек, и мой собственный — проблема объективности эстетических качеств и мотивировки этического суждения. Являются ли наши представления о красоте и правильности поведения просто выражением личной склонности, вроде любви или нелюбви к тому или иному блюду, или же они мотивированы реальными и независимыми от нас обстоятельствами? В пользу реальности эстетических мотивировок высказывается неабсолютное большинство в 41% - неизвестно, спасет ли красота мир, но она, скорее всего, существует. В области этики 56% придерживаются «морального реализма».

И еще одна проблема, знакомая многим из истории философии: в споре между платонизмом (раньше его именовали реализмом) и номинализмом первый ведет, но с отрывом всего в полтора процента. То есть большинство верит, что собирательные абстрактные идеи в каком-то смысле существуют, а не являются просто уловкой нашего сознания.

Это — лишь некоторые из пунктов опроса, и даже они могут кому-то показаться чересчур отвлеченными и техническими, а другие явно лежат за пределами компетенции благонамеренного дилетанта. Кроме одного. В центре философии всегда была проблема истины — не столько ее познания, которое мы давно отдали на откуп науке (некоторые, впрочем, религии), сколько возможности этого познания и существования самого его предмета. Скептицизм отрицает возможность такого познания, тотальный релятивизм не видит смысла даже в таком отрицании — есть ли смысл всерьез оспаривать тот факт, что Санта-Клаус разъезжает на северных оленях? В континентальной философии релятивизм давно захватил ключевые высоты, а само понятие истины вызывает циничную усмешку, его подменили «аутентизм», деконструкция и другие уловки.

Для аналитической философии проблема истины и возможности ее познания по-прежнему остается центральной — она, в отличие от континентальной, очень тесно связана с наукой. Имеет ли смысл упорно раздвигать границы нашего знания, если в конечном счете все это — лишь социальная конструкция, отражающая предпочтения правящего класса, расы или пола, как полагают в релятивистском лагере? Больше половины аналитиков придерживается так называемой теории соответствия или «корреспонденции», согласно которой наши знания соответствуют фактам, положению вещей в не зависящей от нас реальности. Она совсем не подразумевает точного соответствия, его исключают наши ограниченные возможности и бесконечность самой сферы знания. И тем не менее, выступать в защиту объективной истины в эпоху, разъеденную скептицизмом — акт интеллектуальной отваги.

Философ сегодня не может рассчитывать на славу Аристотеля — и тем более Гегеля, растолковавшего благодарной аудитории мироустройство во всех деталях раз и навсегда. Большинству из нас, в том числе многим образованным и интеллектуально ангажированным людям, голоса современных мыслителей практически не слышны. Те, кто разочаровался в тайне, повернулись к ней спиной. Но вопрос Понтия Пилата, на который две тысячи лет назад был дан крайне уклончивый ответ, по-прежнему волнует людей, ищущих ответа не в откровении, а в труде, все дальше отстоящем от блеска и нищеты демагогов.