Алексей Цветков / 15 апреля

Польский вопрос

Римляне были народом новаторов и пионеров — в первую очередь в таких областях, как военное дело, администрация и право, городское планирование и коммунальные услуги. Дефицит у них был главным образом в области культуры — к их чести, на протяжении значительной части своей истории они хорошо это понимали и учились у греков, у которых культура, напротив, была главным козырем, а вот в государственно-административном смысле они были на редкость бездарны.

Это сравнение, конечно же, может завести слишком далеко, если сопоставлять все подробности, но в молодости я принадлежал к довольно значительному контингенту советских людей, для которых роль Греции играла Польша, при всей ее тогдашней прискорбной народности и демократичности. Мы зачитывали до дыр практически любой польский журнал, попадавший нам в руки, в первую очередь Szpilki и Przekrój, а у тех, кто сильнее поднаторел в языке, в круге чтения значительное место занимали польские книги. Польская эстрада и, в особенности, рок-н-ролл, наверняка имели в России не меньше энтузиастов, чем в самой Польше. Сегодня, десятки лет спустя, эта полонофилия по-прежнему служит паролем среди части людей моего поколения.

Моя собственная история, наверное, довольно типична. Я выучил польский язык по самоучителю — оказалось довольно легко, помогла близость к украинскому, который я, закончивший школу в Запорожье, знал уже довольно неплохо. Даже головоломная на первый взгляд фонетика оказалась на поверку не такой уж страшной. Главной целью было чтение книг, продававшихся в сетевых магазинах «Дружба», которые торговали литературой, изданной в странах «народной демократии». Цензура в этих странах, в том числе и в Польше, была куда либеральнее тогдашней советской, и можно было читать, скажем, Камю или Фолкнера гораздо раньше, чем они прорывались в нашу часть света на русском. Сама же польская литература, известная в основном по переводам Болеслава Пруса или Владислава Реймонта, в ту пору особого соблазна не представляла.

Все изменилось, когда я стал читать в оригинале польских поэтов, в том числе отсутствовавших в ту пору в списке переведенных на русский, таких как Ян Лехонь и Леопольд Стафф, Тадеуш Ружевич и Вислава Шимборска, Цыпрян Камиль Норвид и Болеслав Лесьмян — эти два последних стали настоящим откровением, и мне вспоминаются целые вечера напролет, проведенные в тогда еще новом и экзотическом здании московской Библиотеки иностранной литературы за чтением Лесьмяна, которого в «Дружбе» обнаружить не удалось — странным образом это мое открытие было также параллельным открытием Лесьмяна для самой польской литературы.

Вместе с поэзией открывалась и история Польши, чье искусство практически неотделимо от истории, в первую очередь истории борьбы за свободу и суверенитет. Польша ввиду постигших ее исторических неприятностей очень рано вступила в фазу национализма, одновременно с открывшей его Германией или даже чуть раньше, и им проникнуты произведения крупнейших представителей ее романтического расцвета, Мицкевича и Словацкого (не говоря уже о более позднем Норвиде), ставшие на долгие годы символами освободительной борьбы. И хотя я, сколько себя помню, относился к национализмам и суверенитетам всех сортов с подозрением и брезгливостью, в польском, с его героизмом и безрассудностью, было что-то подкупающее, олицетворенное для нас на экране Збигневом Цыбульским, хотя мало кто понимал в те годы, что такое Армия Крайова и какая ее постигла судьба.

Была в этом национализме и неприятная изнанка — в первую очередь антисемитизм, достигший в предвоенные годы накала, дающего фору даже Германии в предгитлеровские времена. Даже войны с ее Холокостом было недостаточно для его искоренения, и последняя страница этого печального эпизода была дописана уже коммунистической властью, которая вытеснила последний эшелон евреев в эмиграцию, зачеркнувшей целую эпоху в жизни страны. Это была Польша без прикрас и умолчаний, никакой другой на свете не было, и осмысливать это было нелегко.

Самые жуткие страницы этой истории тогда еще ожидали своего часа. В конце прошлого столетия стало известно, что массовое истребление евреев в местечке Едвабне в 1941 году было делом рук их польских соседей, а не эсэсовского отряда, как считалось раньше. Но тогдашний президент Польши Александр Квасневский нашел в себе силы и смелость принести извинения от лица польского правительства и народа, и значительная часть поляков поддержала его инициативу.

Если позволять прошлому руководить нашими сегодняшними поступками, мы навсегда останемся его жителями и не дадим потомства. И Польша в любом случае не худший случай: тому, кто любит Украину, а я причисляю себя к этим людям, приходится мириться с тем фактом, что памятник автору самого крупного в истории еврейского погрома догитлеровских времен по-прежнему красуется в центре Киева, и за него пока никто извинений не приносил. Бывший президент страны Виктор Ющенко не оставил по себе особо замечательной памяти, но ему, вместе с тем же Квасневским, удалось поставить точку в печальной и кровопролитной истории украинско-польских отношений — к сожалению, он омрачил это достижение возведением в сан героя Степана Бандеры.

История российско-польских отношений — это почти непрерывная катастрофа. Три раздела, кровавые подавления восстаний, затем крах красного сталинско-ворошиловского рейда и короткий период независимости, увенчавшийся истреблением Армии Крайовой и новым порабощением на десятилетия.

Но самым жутким эпизодом стал массовый расстрел цвета нации под Катынью на Смоленщине, по сей день отзывающийся в сердцах поляков неискупленной болью — неискупленной потому, что после кажущегося компромисса ельцинских лет российские власти пошли на попятную, стали открещиваться от советской вины и закрыли доступ к документам. Атмосферу этих отношений никак не улучшали мелкие гадости в адрес западного соседа и науськивание отечественного отребья на польские дипломатические и другие объекты. От полонофилии моего поколения в нынешней России не осталось и следа — есть люди, но массовое увлечение исчезло, нелюбовь стала куда типичнее любви. Польша утратила в России свою роль культурного магнита. Ситуация настолько стабилизировалась, что начала казаться вечной и неизменной.

Ощущение тронувшегося льда возникло накануне новой катастрофы, когда по центральному телевидению показали фильм Анджея Вайды «Катынь», ранее подвергнутый немилости. А когда самолет с большим контингентом польской элиты рухнул на подлете к Смоленску, повторив катынскую трагедию в миниатюре, события стали приобретать вообще невероятный ранее поворот. Наиболее поразительная сцена разыгралась перед населением всего мира в youtube'е, где в кадре съемки церемонии возложения венков на месте катастрофы российский премьер Владимир Путин, которого я и мне подобные давно исключили из списка антропоморфных («она утонула»), вдруг положил руку на плечо коленопреклоненного и молящегося Дональда Туска, а когда тот встал, заключил его в объятия. Этого не должно было быть, но это произошло.

Интернет сразу же закипел от конспирологических версий, но пока ни одна из них не получила подтверждения, лучше сосредоточиться на том, чему мы сами стали очевидцами. Уже упомянутое отребье, лишившись одобрительного сигнала, приумолкло, зато все громче стали раздаваться голоса сочувствия. Лично мне было огорчительно услышать возгласы непонимания со стороны некоторой части вполне вменяемых людей младших поколений: дескать, чего убиваться из-за погибших политиков? Мы не привыкли считать политиков за полноценных людей и проецируем такое отношение на другие нации. Но для поляков гибель этой сотни на месте, где раньше погибли тысячи, глубоко символична и болезненна вдвойне. И совершенно очевидно, что на смену нашей России пришла новая, у которой, при всей вероятной внутренней порядочности, орган нашей прежней полонофилии отмер — может быть навсегда.

И тем не менее, массовое сострадание стало в эти дни подавляющим чувством — это не было иллюзией восприятия, сострадание заметили и в Польше, где многие тысячи граждан подписали письмо благодарности на сайте журнала Tygodnik powszechny. Я не знаю, как сложатся отношения поляков и россиян в будущем, но мне кажется, что эти дни, когда большинство из нас стало людьми в первую очередь, а уж потом гражданами своих стран и любителями собственных флагов, — вполне достаточная цена за утрату нашего юношеского увлечения «Шпильками» и «Скальдами».

Думаю, я не единственный, поймавший себя на том, что вдруг испытал гордость за Россию — честно говоря, я даже не помню, когда со мной такое было в последний раз, и было ли когда-нибудь вообще. Даже если это ненадолго, и даже если продолжение всей этой истории будет куда менее благополучным, сострадание и гордость были подлинными.