Алексей Цветков / 8 апреля

Слишком короткая вечность

Историк музыки Харви Сакс вспоминает, каким образом полвека с лишним назад она заняла центральное место в его жизни. Родители подарили одиннадцатилетнему мальчику из Кливленда примитивный проигрыватель с динамиком, и постепенно он стал проникать в мир классического репертуара. Самый неизгладимый след, судя по всему, оставил Бетховен. Потом пришли Сибелиус и Чайковский, Бах и Моцарт, Стравинский и Бернштейн. Интересно, что Сакс с тем же восторженным чувством вспоминает, что примерно в ту же пору авангардист Пьер Булез завершил работу над одним из своих главных произведений Le Marteau sans maître («Молоток без хозяина», композиция на стихи Рене Шара), хотя у него такой записи не было.

Каждый выбирает свои вехи — дело тут даже не в Бетховене, которого я, при всей любви, не отнесу к абсолютным вершинам в святцах собственного вкуса, и уж конечно не в Булезе. Меня поразила параллель в моей собственной биографии. Никакой речи о приобретении проигрывателя, подобного полученному Саксом, в моем случае быть не могло. Я жил в другой вселенной, куда грамзаписям на тридцать три с половиной оборота, давшим возможность слушать серьезную музыку, еще только предстояло проникнуть. У меня была тогда только родительская радиола с пластинками Клавдии Шульженко и Глеба Романова. Но несколько лет спустя все практически совпало: я приобрел такой же деревянный ящик с худосочным динамиком, и процесс пошел — минус Сибелиус, плюс Рахманинов, но в остальном почти одинаково.

И речь не о том, насколько типична такая биография для подростков того времени или нынешнего, хотя можно было бы поговорить и об этом. В отличие от Харви Сакса я не приобрел никаких профессиональных познаний в области музыки, так и оставшись в составе аудитории. Но вот что удивило меня в этом коротком мемуаре:

«Пять или десять тысяч лет спустя Бетховен и другие выдающиеся представители нашей цивилизации будут, возможно, в состоянии многое поведать людям, если наши человеческие потомки еще будут существовать, или же они могут показаться далекими, холодными, темными. Но что важнее всего в случае Бетховена — это его вера в то, что все мы являемся частью бесконечного континуума, каков бы ни был наш индивидуальный уровень осознания этого факта».

Автор тут, конечно же, имеет в виду Девятую симфонию, где «обнимитесь миллионы» и другие прекрасные чувства. Но этот пафос изначально принадлежит Шиллеру, поэту, далекому сегодня от универсальной популярности даже у себя на родине. Бетховен, конечно же, многократно усилил этот пафос музыкой, и он по-прежнему нас трогает — но надолго ли? Не опрометчиво ли загадывать на пять и десять тысяч лет вперед? Тут невольно вспоминаешь цены в некоторых «элитных» московских магазинах — если уж берете столько, что любая связь с себестоимостью утрачена, то почему не попросить еще втрое больше?

И уже коли речь зашла об этом, почему обязательно взваливать бремя посланничества в будущее на музыку, если уже известно, что она справляется с этой миссией не особенно хорошо? Почему, допустим, не на философию — у того же Канта есть немало светлых мыслей об общечеловеческом континууме и слиянии миллионов. Тут можно вспомнить, что каким бы узким ни был сегодня круг читателей Платона или Аристотеля, он заметно шире, чем у Пиндара или Анакреона. И уж конечно шире, чем у реконструированной античной музыки, которая нас сегодня совершенно не трогает, а ведь ей не десять тысяч лет, и даже не пять. Об этой музыке можно сказать, что мы приобрели к ней абсолютный иммунитет.

Хотя Сакс явно погорячился, мысль о континууме естественна для любого, кто пытается заглянуть за рамки семейного быта или даже избирательного цикла. И хотя призма искусства пускается здесь в ход нечасто, у меня есть повод воспользоваться чужой. Собственно, в приведенной цитате присутствуют две неидентичных мысли: останемся ли мы теми же людьми, что и сегодня (не исключая предельного варианта самоистребления), и сможем ли мы, сегодняшние, сказать что-либо важное своим далеким потомкам языком искусства.

Ответа на первый вопрос я не знаю, а попытка за него взяться не уместится на жесткий диск и в отпущенные человеку временные пределы, но в любом случае будет тщетной. А вот попробовать ответить на второй можно, поскольку это будет не столько предсказание, сколько урок прошлого и настоящего.

Что касается прошлого, то сегодня мы как никогда во всеоружии: интерес к истории достиг небывалой  остроты, и архивы ломятся. Но с начала прошлого века этот интерес стал сужаться, как луч прожектора — чем он дальнобойнее, тем концентрированнее и все меньше рассеивается по сторонам. В XIX веке образованный джентльмен мог цитировать по памяти Овидия в оригинале, а леди могла сносно сыграть этюд Шопена — такие люди нынче в диковину, хотя сегодняшний специалист-историк знает абсолютно все доступное знанию о средиземноморской торговле во II в н. э., а пианист одним тактом посрамит легионы салонных дилетанток прошлого. С другой стороны, эти образованные предки были полны чудовищных предрассудков, от которых мы содрогаемся, а наш сегодняшний корпус знаний несравним с тогдашним, но это в основном совершенно другие знания.

Что же касается искусства, то в нем декларация разрыва с прошлым стала чуть ли не цеховой присягой. Если будущий художник и работает в мастерской с обнаженной моделью, то лишь цинично сознавая, что это всего лишь ради оценки и больше никогда не понадобится — так мы еще сравнительно недавно пыхтели над учебниками истории КПСС или диамата, как ни смешно сравнение. Поэты переходят на верлибр просто переступая через традиционную просодию, часто понимая верлибр как оружие в борьбе с силлаботоническим засилием и не представляя себе, что эти системы вполне способны уживаться друг с другом. Так называемая «актуальная» поэзия самим названием обвиняет остальную, из которой история и традиция не до конца вытравлены, в неактуальности. Между тем, еще какой-нибудь Т. С. Элиот считал для себя возможным совмещать верлибр с тонической структурой, и его стихи полны аллюзий, которые с позиций актуальности не прочитываются.

Еще сложнее ситуация с музыкой, из которой техническое мастерство пока не изгнано. Уже упомянутый Булез объявил предыдущего революционера и кумира своей юности Арнольда Шенберга мертвым при его жизни, а со Стравинским общался в тоне откровенного презрения — странно, что вся эта ирония совершенно ускользает от Сакса с его «одой к радости» на десять тысяч лет вперед. Можно, конечно, считать, что Шенберг не такого масштаба композитор как Бетховен, но ведь Булез вынес первому смертный приговор совсем не из почтения к последнему.

И уж если вернуться к понятию континуума, о котором Сакс завел речь, то ситуация последнего столетия отличается от прошлых тем, что мы этот континуум рвем намеренно и с энтузиазмом: если Ротко, то уже никак не Рафаэль, а то и вообще Дамиан Херст. Гуманитарная эрудиция и склонность к отсылкам в прошлое воспринимается как маска, мы уже редко в состоянии поверить, что человека, если он не ботаник в плохом смысле, может реально волновать поэзия Данте, музыка Генделя, живопись Пуссена — сами по себе, а не в пику современности и не ради позы ретрограда.

Парадигма сдвигается на наших глазах — такие сдвиги не беспрецедентны в истории, раннее христианство было враждебно искусству в целом, ислам ополчился на его изобразительную сторону, а кроме того практически вытеснил из сознания покоренных им народов все их доисламское прошлое. Специфика настоящего момента в том, что мы отвергаем и компрометируем огромные пласты культуры без настоятельного императива, подкрепленного карательным аппаратом.

Я пишу все это вовсе не из соображений луддизма и не с кислой миной воинствующего консерватора. Но иногда прогресс представляется мне радостным взмыванием в небеса аэростата, из которого в предвкушении этой встречи с небесами выбросили не только весь балласт, но также и снаряжение с продовольствием. Или радостным рывком вперед земляного червя после того, как у него отсекли лопатой полкорпуса.

Ставка на Бетховена тут особенно рискованна тем, что музыка как никакая другая область уязвима для времени, и будь Сакс чуть осмотрительнее, он наверняка подметил бы нынешний острый кризис в области академической музыки — я имею в виду не композицию или исполнение, а концертную активность и звукозапись, где диск тиражом в двести экземпляров считается бестселлером. Но еще поучительнее для него была бы другая кризисная область, на которую он вряд ли обращает внимание: современная научная фантастика, теряющая тиражи и читателей, а в особенности то ее ответвление, где писали о далеком будущем. Здесь, если мне не изменяет память, миллионы особенно интенсивно обнимались у братьев Стругацких на ранней стадии их творчества. Но по мере наступления зрелости они делали это все неохотнее и недоверчивее, а в конечном счете и вовсе опустили руки.