Алексей Цветков / 29 марта

Камень, задающий вопросы

Уж не знаю, войдет ли когда-нибудь в учебники так называемый ложный аргумент герцога Эдинбургского — формулировка, насколько я понимаю, принадлежит ученому-эволюционисту и проповеднику атеизма Ричарду Докинзу. По его словам, однажды известный химик и популяризатор науки Питер Эткинс выступал с лекцией в Виндзорском дворце, резиденции британской королевской четы. После чего супруг королевы герцог Эдинбургский Филип решил поставить его в тупик: дескать, наука ваша очень хорошо умеет отвечать на вопрос «как», но не может дать ответа на вопрос «почему». На что Эткинс, в передаче Докинза, ответил: «Вопрос «почему» — глупый вопрос».

Герцог Эдинбургский давно служит в Великобритании мишенью для насмешек, поскольку время от времени отпускает афоризмы, которые королевской канцелярии приходится потом мучительно разъяснять под виртуальный хохот аудитории. Но в данном случае его высочество сумел подняться до реальной философской ошибки.

За последние столетия мы научились отвечать на множество вопросов, начинающихся с «как», хотя их возможное число не уменьшилось ни на йоту: как функционирует фотосинтез, как возникают звезды, как устроен атом. Вопросы, начинающиеся с «почему», тоже имеют ответы, если «почему» относится к конкретным причинам или цепям причин и следствий: мы знаем, почему идет дождь или дует ветер, и такие вопросы можно переформулировать, чтобы они начинались с «как». Но есть категория категория таких вопросов, на которые отвечать бессмысленно. Тот же Докинз приводит в качестве примера такой: почему рог единорога полый внутри? Это не вопрос, а его имитация, просто словесная конструкция, не соответствующая никакой реальности в нашем опыте — правильным будет практически любой ответ с корректным синтаксисом, или даже некорректным. Есть такая поговорка: мусор на входе — мусор на выходе.

Не будучи герцогом, я все же невольно вспоминаю некоторые проблемы, мучившие меня в детстве: почему, например, шар круглый? Понадобились годы, чтобы понять: это просто условность языка. Если бы мы называли шар кубом, его форма и кривизна поверхности была бы все той же.

Именно такова структура многих вопросов, получивших название «вечных», но они традиционно волнуют нас больше, чем природа сферической кривизны. Можно отыскать точку, где «как» и «почему» почти сливаются: например, как устроен мир и почему он существует. Но на первый мы можем пытаться отвечать хотя бы методом постепенных приближений — сходство со вторым в том, что эти приближения ни к чему не приближают. Для ответов на второй у нас вроде бы есть религия, а поскольку ученые тоже люди, не чуждые вечных вопросов, случается, что и они забредают на эту территорию. И тогда, если только они не сожгли все, чему до этого поклонялись, возникает проблема согласования обоих методов отношения к миру.

Джон Полкингхорн, специалист по физике элементарных частиц, до 1979 года был кембриджским профессором, но затем оставил свой пост и в 1983 стал священником англиканской церкви. С тех пор он много писал о взаимоотношениях науки и религии. Он был удостоен Темплтонской премии, которая присуждается «за прогресс в исследованиях и открытиях, относящихся к духовным явлениям» — упростив, можно сказать, что имеется в виду наведение мостов между наукой и религией, хотя в числе лауреатов был также Александр Солженицын, которого можно оценивать по-разному, но вряд ли как автора такого рода открытий. В журнале In Character, позиционирующем себя как «журнал будничных добродетелей», опубликовано интервью с Полкингтоном.

Верный своему кредо, журнал начинает с вопросов о добродетелях, в частности о смирении, и я пока оставлю эту проблему в стороне, а начну с вопроса о том, важно ли иметь доказательство существования Бога. У Полкингхорна явно не отмерли до конца рефлексы ученого — он полагает, что такое доказательство невозможно. Но развитие этой мысли вызывает у меня некоторое изумление.

Есть множество вещей, которые, на мой взгляд, нельзя доказать логически, с железной очевидностью. Можно доказать, что дважды два четыре — нельзя доказать глупость или ложность нелепых предположений. Я могу утверждать, что весь мир возник пять минут назад и что наши воспоминания о прошлом были созданы в этот момент. Мне кажется, что меня в таком аргументе не опровергнуть, хотя нам всем понятно, что такое утверждение было бы абсурдным.

Я бы назвал такую аргументацию техникой наведения тени на плетень. Начнем с того, что доказать логически и с железной очевидностью мы не можем не просто «множество вещей», а ровным счетом ничего. Если бы Полкингхорн действительно мог доказать, что дважды два четыре, об этом с огромным интересом узнал бы за гробом Людвиг Витгенштейн, а также многие ныне здравствующие философы. Законы логики и математики есть правила нашего мышления, но сами они не доказывают ничего, они лишь требуют соблюдения. Именно поэтому все доказательства бытия божия с помощью дедукции на поверку либо оказываются тавтологией, либо содержат синтаксическую (то есть логическую) ошибку.

Тем не менее, доказать можно многое, и Полкингхорну как физику должно быть хорошо известно, что реальные доказательства никогда не бывают железными и герметическими, в них всегда есть лазейка сомнению и опровержению. Доказательства всегда содержат толику допущения и «шума», но хотя бы одно такое доказательство существования Бога стоило бы всех умозрительных вместе, настоящих и будущих. Тот факт, что его не только нет, но даже гипотетически не сконструировать в мыслях, свидетельствует об отсутствии предмета доказательства, а еще точнее — о том, что заданный вопрос относится к категории бессмысленных.

Я не сомневаюсь в том, что сам Полкингхорн знает об этом как минимум не хуже меня, и на самом деле не подозреваю его в сознательном передергивании. Но манера рассуждения свидетельствует, на мой взгляд, о невольной деформации аргумента в ходе попытки увязать неувязуемое. Наука основана на сомнении, религия — на вере, а это вещи полярно противоположные. Вера образованного человека наверняка включает в себя сомнение, но преодолевает он его ненаучным способом, подавлением. Иначе он просто отверг бы гипотезу, не поддающуюся доказательству.

Тут как раз есть смысл вернуться к вопросу о смирении, поскольку задан он не в наивной простоте. Многие апологеты религии обвиняют науку в так называемом сайентизме — разновидности гордыни, состоящей в том, что наука якобы подобрала единственно верные ключи к вселенной, а других не существует. Это обвинение, наверное, вполне можно предъявить конкретным ученым, но в отношении науки в целом оно нелепо, все ее утверждения подразумевают опровержимость, а картина мира в ее описании — лишь догадка и эскиз. Более того, догадкой и эскизом она всегда и останется, наука не претендует на истину в последней инстанции. Отвечая на этот вопрос, Полкингхорн старается быть великодушным: он, по крайней мере, не считает, что гордыня свойственна науке в большей степени, чем религии. Но лишь один из этих методов миропознания постулирует истину раз и навсегда. Беда религии не в том, что она полагает существование Бога, а в том, что она не дает нам способа от него избавиться. Не говоря уже о том, что у верующего человека личная заинтересованность в благоприятном для него решении спора намного сильнее, чем у ученого (вечное блаженство перевесит самый щедрый грант) — в правильно организованном обществе таких людей обычно дисквалифицируют, их мнение не должно иметь никакого веса.

Беда современной либеральной религии заключается в том, что она пытается идти на компромисс с наукой, признавая то гелиоцентричность, то эволюцию, то принцип неопределенности. Она теряет свою территорию и постоянно поступается суверенитетом. Куда выигрышней позиция фундаменталистов, отвергающих все внешние авторитеты. Но наука, конечно же, сомневается в любом авторитете, включая собственные.

Мы не можем избавиться от наших вечных вопросов, нас всегда будут терзать раздумья по поводу того, кто мы такие и откуда взялись. Но представьте себе камень, который задавался бы точно такими же вопросами и печалился бы о своей судьбе и назначении. Камень, конечно, в нашем понимании не является одушевленным, но в каком-то смысле он наш родственник, продукт той же эволюции, только наши пути разошлись до ее биологической фазы. И вопрос такого камня был бы вполне легитимным. А ответ на него нам известен — по крайней мере Джону Полкингхорну как бывшему физику. Вряд ли он стал бы выдвигать гипотезу существования Бога ради такого камня.

Что же касается одушевленности, то, как сказано в Писании, «Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Матф. 3:9). Но если все действительно так просто, то кому, собственно, нужна физика, с какой стати наводить с ней мосты и учреждать премии за их наведение?