Алексей Цветков / 25 марта

Выбор Кориолана

Когда лес сведен под корень, топор и пила остаются без дела. Можно, конечно, попытаться подыскать им новые функции, но поскольку это все-таки инструменты для работы с деревом, шансы топора на вторую жизнь в отсутствие дерева невелики.

Нечто похожее произошло с НАТО после падения коммунизма, по крайней мере его основного, советского лагеря. Союз НАТО, что бы ни писали о нем в советской, а затем и в российской прессе, был строго оборонительным — для того, чтобы это понять, даже не надо глубоко вникать в его основополагающие документы, достаточно проследить за его историей: все его решения были реакцией на действия СССР.

Ситуация изменилась, когда Варшавский пакт, а затем и СССР исчезли с карты мира — топор и пила оказались в пустыне. Поначалу можно было переключиться на прием новых членов, отодвинув в сторону вопрос о функции: страны Центральной и Восточной Европы всерьез опасались духа реваншизма, исходящего от посткоммунистической России и искали защиты. Защита действительно была в какой-то мере реальной — если не от прямой агрессии, то от политического давления. Тем не менее, вряд ли в Брюсселе или Вашингтоне кто-нибудь всерьез ждет от России наступления на Прагу или Варшаву. Что же касается действий союза в ходе югославской гражданской войны, а тем более сегодня в Афганистане, то они все сильнее удалялись от замысла основателей. Недавно из-за нежелания большинства посылать дополнительные войска в Афганистан или даже оставлять там прежний контингент в Нидерландах пало правительство. О том, что НАТО все заметнее теряет релевантность, свидетельствует хотя бы практическое исчезновение антинатовских страшилок в той же России.

Попытка переориентации была предпринята в направлении так называемой гуманитарной интервенции, но топором пилить не получается. Своего рода пила, впрочем, существует уже давно, это Организация Объединенных Наций, в задачи которой входит и миротворчество, и гуманитарные акции. Но это пила, которая не пилит: хор похвал в ее адрес, раздавшийся в начале той же югославской войны или операции в Сомали, очень быстро затих после Руанды и Дарфура.

Если для НАТО серьезным препятствием к эффективности в новых условиях является устав организации, в котором так называемые гуманитарные интервенции просто не предусмотрены, то ООН, которая, казалось бы, и создана таких операций как предотвращение геноцида, мешает отсутствие не только единого мнения, под которым парадоксальным образом должны подписаться и авторы геноцида, но и средств к реализации, то есть армии.

Но самые серьезные препятствия были выявлены в период наибольшей популярности и активности таких операций, когда даже многие из тех, кто раньше скептически относился к военному вмешательству, выступили с апологией его роли в обуздании наиболее кровавых тиранов. Это, во-первых, так и не преодоленное противоречие между государственным суверенитетом и правом на человеческое достоинство и самоопределение, а во-вторых — отсутствие у берущих на себя роль арбитра и правоприменителя широкой международной поддержки и внутреннего консенсуса.

На страницах журнала World Affairs профессор колумбийского университета Марк Мазовер приветствует нынешний поворот в сторону «нового реализма» во внешней политике США — под «старым» имеются в виду взгляды школы Генри Киссинджера или Збигнева Бжезинского, согласно которым любые внешнеполитические действия страны, в данном случае конечно США, должны мотивироваться ее достаточно узко понимаемыми национальными интересами, для чисто нравственных мотивов здесь нет места. Сам Мазовер не представляет этот новый консенсус, к которому теперь явно присоединился президент Барак Обама, как победу цинизма — он просто указывает на печальный опыт благих намерений, не подкрепленных достаточными средствами, в первую очередь на опыт Ирака.

Я, впрочем, уже писал об этом повороте, который у меня радости не вызывает, но и упрек сформулировать трудно: как упрекнуть однорукого в том, что он не бросается спасать утопающего? Тем более, что в каком-то смысле и безголового: как отмечает Мазовер, для ООН времена Дага Хаммаршельда миновали давно и безвозвратно, нынешнего генерального секретаря и по имени мало кто помнит.

Но в данном случае меня куда острее интересует сама тема статьи, независимо от вывода автора. Foreign Affairs — консервативный журнал, посвященный вопросам внешней политики, он как раз придерживается «реалистического» направления, которому в России эквивалента нет, как впрочем и самому журналу. Но затронутая тема универсальна, речь в общем-то идет о фундаментальных правах человека и о том, вправе ли он рассчитывать на помощь извне, когда ситуация в его собственной стране безнадежна. Я не могу вспомнить ни единого случая, когда бы в России, с тех пор, как рухнула коммунистическая цензура, кто-либо попытался рассмотреть этот вопрос во всей его полноте.

На то есть, конечно, очень веские причины. В Советском Союзе понятие о человеке как таковом было аннулировано, человеческий статус отградуировали в зависимости от классовой принадлежности индивида, его партийности, места в иерархии, страны проживания и других атрибутов. Когда возникло правозащитное движение, оно в целом приняло либеральную основу за данность и посвятило то немногое время, которое могло улучить в паузах между тюрьмами, психушками и ссылками, прагматике, конкретным случаям: «Хроника текущих событий» была не теоретическим органом, а бортовым журналом, не библией, а мартирологом. Те, кто уделял в ту пору хоть какое-то внимание теории, особой пользы ей не принесли: работа Сахарова о конвергенции сегодня читается как курьез, а Солженицын успешно опроверг свои идеи национального покаяния собственным поведением. В лучшем случае место теории занимало либеральное православие, чью судьбу после перестройки никак не назовешь триумфом.

Первым об «общечеловеческих» ценностях заговорил Горбачев, и над ним посмеивались — отчасти потому, что странно было такое слышать из уст вчерашнего партийного бонзы, но и потому, что собственный моральный код был поврежден. Когда открылись печатно-издательские шлюзы, бросились читать собственное философское наследие, довольно скудное и замшелое, а вот классиков либерализма либо упустили, либо для них не осталось контекста — название «либерализм» эксклюзивно закрепилось за школой экономики.

Нельзя сказать, чтобы прагматический либерализм «Хроники» испустил дух. В нынешней России правозащитное движение живо, несмотря на отряды гоблинов газпромовского гарнизона с демократизаторами, подгоняющих свои автобусы к Пушкинской и Триумфальной. Движение даже диверсифицировалось, возникли отраслевые течения: защита прав женщин, пенсионеров, инвалидов, кое-где мелькали мысли в пользу коренных народов.

Но глобального понимания человеческого достоинства никто так и не сформулировал — для себя, для аудитории, говорящей по-русски. В результате мы оказались в ловушке, мы оставили себя без способа понимать мотивы других — в частности, возможность присутствия моральных побуждений во внешнеполитических поступках государств. Какими бы циничными ни казались те же Киссинджер и Бжезинский, они принимали позицию своих противников (в числе которых были многие неоконсерваторы, а впоследствии и либералы в американском смысле, то есть как минимум левоцентристы) по наличной стоимости, они не пытались «деконструировать» ее в поисках неразбавленной гнусной корысти. Упомянутое выше вторжение в Сомали 1992 года было предпринято под давлением (и под руководством) ООН и американской общественности, повергнутой в шок сценами массового голода на экранах телевизоров, но уже тогда, даже в отсутствие нынешнего накала неприязни к Америке, я читал в «либеральных» российских газетах смехотворный «геополитический» анализ этой операции. Не берусь даже представить себе, что наплели бы эти кустари от политологии, если бы удалось создать коалицию для вторжения в Дарфур.

Сегодня место либеральной доктрины даже не в самых посредственных российских умах заняла политическая корректность. В лучшем случае (а по мне так в худшем), ее оценивают как полезное лицемерие, но большей частью подвергают посмеянию. Можно скольку угодно высмеивать бобровую плотину на пути паводка, но лучше все-таки заменить ее бетонной.

У Шекспира есть пьеса «Кориолан», далеко не из самых популярных, а в России практически неизвестная. Ее герой, римский полководец, которому народ Рима причинил обиду, отправляется в лагерь врага и приводит оттуда войско, чтобы восстановить справедливость. Каждый раз, когда пытаешься объяснить казалось бы очевидное, тот факт, что права и достоинство человека, в отличие от суверенитета и соборности, принадлежат к числу аксиом, а не теорем, чувствуешь себя примерно в ситуации Кориолана, только приходишь не с вражеским войском, а с доктриной, которой в российском дискурсе нет эквивалента. В пьесе, если кто помнит, конфликт рассасывается, она не входит в список трагедий, а вот в жизни осадок все-таки остается. Потому что даже союзники приветствуют в твоем лице апостола политической корректности. Все прочие, конечно же, без колебаний опознают изменника.