Алексей Цветков / 22 марта

Внутри янтаря

Чтобы понять, как быстро пронеслась жизнь, стоит обратить внимание на расплодившийся в блогосфере вид апологета, утверждающего, что в Советском Союзе было все — и колбаса с цукатами, и заграничные поездки, и общедоступные вылазки в космос с пикниками на берегах марсианских каналов. Словно они описывают повседневную жизнь афинян для заведомо не посвященных. Спорить с этими людьми можно лишь с помощью новейших достижений фармакологии, а у меня нет квалификации. Но я хочу остановиться на одной вещи, которой в СССР действительно не было, — на времени. Не в каком-нибудь переносном смысле, а в самом прямом, то есть речь идет о четвертом измерении координатной решетки видимого и невидимого космоса.

Я, конечно же, не имею в виду время в самом тривиальном его понимании: в школу надо было подниматься по будильнику, занятия регулярно сменялись каникулами, люди болели и выздоравливали, хотя, как оказалось, не всегда. То есть внутренние часы все-таки тикали. Но наружных не было, порядковые номера лет были условностью, а сама жизнь практически не менялась, потому что в ней не было событий как таковых, были только случаи.

Исключения все-таки были, но крайне редко. Наиболее очевидным на моей памяти была смерть Сталина, но ее трудно назвать реальным событием во времени, она была вторжением трансцендентного, магической катастрофой, дырой в континууме. Можно сколько угодно спорить, принадлежит ли отрезку его конечная точка, но конец света в отсчет времени не входит. Хотя я был в ту пору еще малое дитя, я уже понимал, что мы живем, дышим и слушаемся старших исключительно заботами вождя, и когда его не стало (радиоточка в санатории, где я лежал, работала с подъема до отбоя), было очевидно, что жизнь уже не продолжится. Рыдания взрослых, у которых глаза на мокром месте были весь день, подтверждали гипотезу — трудно переоценить впечатление, оказываемое на ребенка плачем взрослых, практически поголовным.

Другим похожим событием, хотя и в меньших масштабах, пережитым уже в подростковом возрасте, стал так называемый «карибский кризис» осени 1962 года, когда Хрущев разместил на Кубе ракеты средней дальности, а США потребовали их убрать, и обстановка накалилась. Детали я узнал намного позже, из советских газет того времени ничего понять было нельзя, но панику сеяли умело — не совсем очевидно, с какой целью, возможно ради реальной психологической подготовки к ядерной войне. Тут опять сыграло важную роль поведение взрослых, которые, в отличие от меня, были знакомы с войной не понаслышке. Если смерть Сталина была реальным концом света, после которого жизнь, тем не менее, продолжилась, то карибский кризис был репетицией такого конца, учебной тревогой.

Что касается самой войны, то вот она как раз была реальным событием, свидетельствующим о возможности времени. Революция была нарисованным фоном, таким же как Куликовская битва или утро стрелецкой казни, просто сюжетом из священных книг. Война была реальностью именно потому, что вокруг жили люди, которые через нее прошли, и для которых она стала главным единовременным потрясением. Эти люди о ней говорили — более того, это была единственная тема за пределами их частной жизни, которую они обсуждали свободно. Мой отец был армейский офицер запаса, и круг его знакомых в основном состоял из таких же, у них просто не было других воспоминаний.

Но за этой отметкой все заканчивалось и начиналось безвременье. Вкус времени или, как в данном случае, его отсутствия — первое, что невосстановимо пропадает в истории. Ощутить живое время тому, кто в нем не жил, невозможно точно так же, как невозможно почувствовать себя летучей мышью, что показал в свое время в знаменитой работе американский философ Томас Нейгел. А тем более через такой провал, какой образовался между нынешними поколениями.

Советское время было цикличным, то есть магическим. Теоретически оно двигалось к некоей волшебной точке в будущем, построению коммунизма, но все понимали, что это еще маловероятнее второго пришествия. В реальности была система наложенных друг на друга многочисленных циклов c торжественными ритуалами в пиках сезонов и траурными в ущельях. Люди, не испытывающие ни капли солидарности с международными трудящимися, напивались до бесчувствия в день этой солидарности просто потому, что так было предписано магическими уложениями. Напивались, конечно, и в другие дни, но уже сугубо в частном порядке. Ощущение этой обреченности на сезонный ритуал радости очень точно передал Денис Новиков, поэт последнего советского поколения: «И май не любили за то, что он труд, и мир уж не помню за что».

Были еще циклы партийных съездов и пленумов, к каждому из которых прилагался комплект заклинаний: призывов ЦК и откликов с мест, и каждый, кто работал в газете, независимо от профиля, несколько раз в году был обязан перевоплощаться в доярку или токаря, причем воспринималось это как нечто совершенно естественное. Были выборы, на которые около четверти процента населения каким-то загадочным образом ухитрялись не являться. Были, разумеется, и духи, которых надлежало умилостивлять и отваживать: добрые, вроде пролетарской солидарности, и злые, вроде реваншизма. Честно говоря, обо всем этом гораздо подробнее и еще задолго до воцарения советской власти можно было прочитать в «Золотой ветви» Джеймса Фрэзера.

Впечатление, что жизнь впаяна если не в стекло, то в крепкий студень, удостоверялось тем, что по большому счету в ней десятилетиями ничего не менялось. Если внутри протекала суперимпозиция уже упомянутых циклов, то наружная жизнь была в них искусственно втиснута СМИ, и понять ее реальную историю, этот «процесс-в-себе» по ту сторону газетной феноменологии, было решительно невозможно. Газеты, фактически, были ежедневной инструкцией по поводу того, каких духов следует умилостивлять, а каких отваживать, и эти духи могли переходить из одного списка в другой или исчезать из обоих, но ритуал и дихотомия были несокрушимы.

В университетские годы у меня одно время был приятель из Бангладеш, который как-то, в благодарность за исправления в домашнем задании по русскому языку, подарил мне номер британской Times. Этот номер я прочитал, насколько позволял мой тогдашний английский, как роман, от первого слова до последнего. Хотя в нем упоминались некоторые реалии из числа знакомых по отечественной прессе, контекст не поддавался никакой реконструкции, и число, проставленное на первой полосе, оказалось пустой цифрой: текущее время с неподвижным несопоставимо. Те, кто утверждает, что в Советском Союзе было все, в каком-то смысле правы: туда даже просачивались вести из параллельных вселенных.

Была в этой жизни еще очень важная черта стабильности: она почти не менялась технологически. Однажды я прочитал в журнале «Юный техник» о том, что скоро на дорогах отчизны появится замечательная машина «волга», и она действительно через какое-то время появилась. В том же журнале много и увлекательно писали про мирный атом, которому суждено перевести нашу жизнь в возбужденное квантовое состояние. Телевизору КВН с его дистиллированной линзой со временем пришел на смену серый «Рекорд», а затем цветной, хотя и взрывоопасный, «Рубин». Но это было практически все. Шкалу сравнения я получил только в эмиграции: поразило не столько обилие невиданной техники, сколько ее стремительная эволюция, прошлогодние новинки воспринимались как курьезы, а позапрошлогодних уже нигде нельзя было найти. В СССР телевизор покупался на века — и Брежнев, который жил в этом телевизоре, тоже.

Может быть, мы потому и не могли вообразить себе конца советской власти, что это было бы фактически началом отсчета времени, о котором мы внутри безвременья не имели никакого понятия. К своему концу этот стеклянный континуум стал давать трещины. Одиночная схватка Солженицына с Кремлем, за которой все же лучше было следить по улавливаемым сквозь треск «голосам», стала провозвестницей бронзового века после тысячелетий неолита. Магический цикл Фрэзера начал давать сбои, и когда весь стеклянный массив рассыпался на миллионы осколков, это было как возвращение из субсветового космического путешествия на землю, где время мчалось во много раз быстрее. Если кто помнит старинные кинопередвижки, фигуры, на некоторое время окаменевшие на экране, вдруг задвигались с нарастающей скоростью.

Все эти реминисценции, как я хорошо понимаю, слишком легко списать на возраст — время, как известно, под уклон всегда движется быстрее. Но у меня есть свой частный масштаб, который не изменился: сам я выбрался, как муха из янтаря, из остановленного мира в движущийся в возрасте 28 лет. И поэтому считаю нужным зафиксировать свое свидетельство, чтобы удостоверить память тех, кто подозревает себя в хронологической иллюзии. И еще в память о тех, кто, подобно моим родителям, прожил жизнь за пределами русла истории, так об этом и не заподозрив.