Алексей Цветков / 3 декабря

Ненормальная жизнь

Я позволю себе здесь выдать небольшой секрет и надеюсь, что никому этим неприятностей не причиню. Мой старый друг, поэт Сергей Гандлевский, показал мне перед отсылкой для публикации на сайт grani.ru свое открытое письмо писателю Леониду Костюкову по поводу его статьи на сайте polit.ru под названием «Нормальная жизнь и ее значение». Я тогда заметил, что сам бы отреагировал резче. Теперь, прочитав ответ Костюкова Гандлевскому, должен признаться, что позыв к резкости у меня пропал, и это в любом случае хорошо, поскольку резкость и гнев — плохой советчик разуму. Но само желание ответить стало только острее, и я не вижу причины ему не уступить.

Нормальная жизнь, о которой писал Костюков в первоначальной статье — это жизнь, картина которой обезоруживает и против которой трудно найти возражения: любовь к семье и друзьям, приличная квартира, не слишком набившая оскомину работа и все остальное, что нашей жизни обычно сопутствует, включая, конечно, неизбежные болезни и кончину. Но вокруг, иногда даже совсем недалеко, происходит малоприятное: коррупция, катастрофы, человеческие страдания, рейдерство, убийства, наркомания, СПИД. Поскольку способа распространить собственный уют и благополучие на всю страну, а тем более мир, у нас нет, Костюков предлагает ограничиться возможным и не замахиваться на несбыточное.

Этот тезис, несколько покоробивший меня и некоторых других в первоначальном варианте, автор постарался уточнить, отвечая на письмо Гандлевского, а также американского писателя русского происхождения Михаила Йосселя, которого я тоже причисляю к своим друзьям. Более того, он всячески старается пойти навстречу оппонентам, убеждая, что они кое в чем неверно его поняли. В частности, он излагает некоторые свои взгляды в форме коротких контрастных формул: он живет хорошо, но факт существования «Единой России» его раздражает; он любит родину, но не любит патриотизма; не одобряет травли Пастернака, но не любит «Доктора Живаго»; ему не нравится проза Сорокина, но он не одобряет «Идущих вместе». Со многими из этих тезисов я легко соглашаюсь, и человеческий образ из них вырисовывается вполне симпатичный. Хотя вдруг берет оторопь от вот такого: «Войны в Афганистане и Чечне преступны, а воевавшие там — герои». Это каким же образом, позвольте? А ну-ка, немножко изменим аргумент и вложим его в уста немца: «Война на Восточном фронте была преступной, но воевавшие там — герои».

То, что он называет нормальностью жизни, Костюков формулирует по контрасту с последними годами советской власти, когда окружающая жизнь на многих производила впечатление бутафорской, и собственная на ее фоне казаться нормальной не могла. Я не совсем понимаю, почему нынешняя не кажется ему столь же бутафорской — на мой взгляд она еще более ирреальна, чем в каких-нибудь семидесятых. Ведь не в колбасе и не в ноутбуках дело, сам Костюков от этих буржуазных атрибутов благополучия старательно открещивается. А какое бывает другое благополучие? Семьи и друзья у людей бывали и при советской власти.

Это далеко не главное в письме Костюкова, но здесь я хочу сделать паузу и поспорить. Мне кажется, Костюкова с его «нормальными» ценностями подводит качество, которое для среднего человека изъяном не является, но для писателя — безусловно. Речь идет об отсутствии воображения, неспособности поставить себя на чужое место, вообразить жизнь, которая не только не твоя, но даже не очень близка к твоей.

Попробую пояснить на примере. Люди периода расцвета советской власти, в отличие от поколения Костюкова, да и моего тоже, как правило не воспринимали свою жизнь как бутафорскую декорацию — более реальной они никогда не видели. И они изо всех сил старались вести себя нормально, любили жен и детей, выпивали с друзьями — ну и, конечно, платили партвзносы и выступали на собраниях. И тем не менее, эта их нормальная жизнь была апофеозом ужаса, именно такая картина предстает нашему сегодняшнему взору, если целый сноп этих жизней собрать воедино на протяжении поколений, как это сделал в своей замечательной книге «Говорящие шепотом» британский историк Орландо Файджес. И все это было не на Марсе.

Есть и куда более поразительные примеры. Сегодня одна за другой выходят книги, описывающие повседневную жизнь людей в третьем рейхе, хотя по-русски, как и книги Файджеса, их пока не найдешь. Эта жизнь в гитлеровской империи зла была, судя по всему, ближе к норме, постулируемой Костюковым, чем все, что нам известно из советской и даже постсоветской истории. До резкого поворота в войне и массовых бомбардировок союзников рядовой житель Германии, если только он не был евреем, коммунистом или высокопоставленным партийным бонзой, а большинство не было, мог жить именно такой нормальной жизнью, какую описывает Костюков, и даже не любить фюрера. Вопрос: согласились бы мы с такой нормой?

Я вовсе не намерен проводить здесь параллели между гитлеровской Германией и Советским Союзом, хотя они возможны, или с постсоветской Россией. Разве что самые общие, и они проливают свет не на конкретные особенности выживания под перечисленными режимами, а на природу человеческой жизни как таковой. Даже если представить себя идеальную структуру общества, несчастья всегда будут с нами. Содержат ли они побудительный императив к героизму как способу повседневного существования? Леонид Костюков чистосердечно признается в неспособности к героизму, Сергей Гандлевский, возражая ему, в этом пункте с ним согласен — соглашусь и я. Я, увы, не помню за собой ни одного героического поступка и не ожидаю в будущем.

Но есть граница. Лучший способ реабилитировать собственную слабость — это скомпрометировать чужую силу. Этим грехом страдают многие из нас, и к сожалению, Сергей Довлатов, замечательный человек и писатель, исключением не был. Дело в том, что Костюков ссылается на приведенную где-то Довлатовым историю о том, как человек в Америке спас из воды девочку, а из этого устроили бог весть что, президент показал его всей стране, хотя эпизод был достаточно рядовой. Возникает впечатление, что и говорить не о чем, точно так же поступил бы любой из нас — Костюков, Гандлевский, я.

Реальная картина происшествия была несколько иной. В морозный день 13 января 1982 года самолет, взлетевший из Национального аэропорта в Вашингтоне, тотчас рухнул в ледяную воду Потомака. 78 человек погибло, но многих удалось спасти, хотя счет шел на минуты. При этом один из спасшихся многократно нырял в воду и помогал другим. Сам он в конечном счете погиб. Другой человек, Ленни Скатник, о котором пишет Довлатов, прыгнул в ледяную воду с моста и тоже участвовал в спасательной операции — именно его Рональд Рейган представил через неделю на своем выступлении восхищенной стране. За этой трагедией и триумфом человеческого милосердия я наблюдал тогда в прямом эфире. Я понимаю, что Костюков мог не знать подробностей, — но случайно ли он выбрал в качестве примера возмутительный по цинизму пересказ Довлатова?

Практически половина письма Костюкова посвящена невозможности предсказания будущего — несколько странная позиция по отношению к собственной стране. Если я вижу, что у соседа горит амбар, повод ли это к тому, чтобы сесть у подоконника и подсчитывать шансы на то, что корова уцелеет? Не лучше ли попытаться поднести ведро воды, даже если такая помощь со стороны покажется смехотворной?

Жизнь, что бы о ней ни думал Леонид Костюков, ненормальна по самой своей природе — уже хотя бы потому, что она представляет собой исчезающе малый отрезок среди бесконечности небытия. Мы стараемся сделать все, чтобы этот отрезок максимально обустроить и рефлекторно проводим границу, за которой наша порядочность теряет силу. Возможно, что Костюкова утешает его вера, о которой он упоминает: тем, кому он бессилен помочь, поможет Бог. Для тех из нас, кто в высшие силы не верит, этот выход закрыт: никто, кроме нас, не поможет.

Отметая любые обвинения в героизме, я, тем не менее, должен сказать, что для меня одной из главных ценностей нашей ненормальной жизни, наряду с теми, которые перечислил Костюков, является свобода, но она неразрывно связана с понятием совести. Человек не может быть свободным, если несвободен его ближний, потому что это не свобода, а привилегия, и совесть не уцелеет на отдельном, тщательно огороженном участке, который мы своей свободе произвольно очертили. Верная жена, теплая квартира, регулярная зарплата — это нормальные человеческие радости, которые я не посмею злословить, но в трех шагах, за изгородью, начинается настоящее испытание свободы и совести, и только там мы можем понять, чего мы на самом деле стоим. Потому что долг спасшегося — не мчаться домой к горячему супу и ласковой руке, а протянуть руку тому, кто еще барахтается в воде.