Алексей Цветков / 23 ноября

Запах дыма

В свое время я писал о гении и злодействе применительно к классическому полю противостояния этой пары атрибутов, искусству. Жизнь, однако, шире искусства. Одним из самых наглядных примеров совмещения гения и злодейства могут послужить жизнь и творчество немецкого философа Мартина Хайдеггера.

Тут необходима серьезная оговорка по поводу первого из этих атрибутов, поскольку на самом деле проблемы, может быть, и нет. В то время как художественный талант, скажем, поэта Т.С. Элиота или кинорежиссера Д.У. Гриффита мало кто подвергает серьезному сомнению, несмотря на их довольно несимпатичные идеи (антисемитизм первого, расизм второго), профессиональная компетентность Хайдеггера вызывает гораздо больше сомнений, в основном в лагере аналитической философии, ассоциируемой прежде всего с Австрией, Великобританией и Соединенными Штатами. Можно привести целый набор испепеляющих мнений, ограничусь лишь одним из последних по времени: британский философ Роджер Скратон сказал о главной книге Хайдеггера «Бытие и время», что она «чудовищно трудна — если только не представляет собой чепуху, в каковом случае она смехотворно легковесна». Об этом тоже можно поговорить, но вначале — главная проблема.

У Хайдеггера есть немало последователей, в основном в противоположном аналитическому лагере, который сегодня именуется «континентальной» философией и в современной России практически синонимичен философии в целом, несмотря на упоминания Витгенштейна в интеллигентном разговоре. У этих последователей — нелегкая задача. С одной стороны, надо отстаивать его философское наследие, а с другой — отмежевываться от его отчетливых нацистских симпатий и доказывать, что философские взгляды никак ими не обусловлены. Даже Ричард Рорти, редкий случай среди аналитиков, являющийся в каком-то смысле последователем Хайдеггера, признавал, что от его страниц несет «запахом дыма крематориев».

В ближайшее время, однако, в Соединенных Штатах должен выйти перевод книги Эмманюэля Фе «Хайдеггер: введение нацизма в философию», в которой автор, опираясь на неизвестные ранее конспекты семинаров начала 30-х годов, приходит к выводу, что нацизм является неотъемлемой частью идей Хайдеггера, обвиняет его в прямой апологии Третьего рейха и теоретической поддержке плана истребления евреев. По мнению Фе, творчество Хайдеггера просто не заслуживает названия философии. Это, согласитесь, приговор пожестче, чем любой из тех, которые были вынесены Гамсуну или Элиоту.

Книга Фе уже наделала шума во Франции, где она вышла в 2005-м, и в остальной Европе. В США она успела стать объектом скандала еще до публикации перевода. Провокатором выступил постоянный обозреватель журнала Chronicle Карлин Романо, опубликовавший статью под категорическим названием «Хайль Хайдеггер». Статья написана достаточно резко, автор, именующий Хайдеггера «шварцвальдским болтуном», фактически отказывает ему в праве числиться в рядах философов, но в этом нет ничего нового по сравнению с книгой Фе и некоторыми другими, которые ей предшествовали. Куда интереснее хор возмущенных реплик, обрушившийся на Романо на сайте журнала, — статья вызвала самый сильный резонанс из всех, опубликованных в журнале 2009 году, и резонанс этот в целом далеко не положительный.

Мартин Хайдеггер, которого некоторые считают основоположником экзистенциализма (сам он эту почесть категорически отверг), был учеником Эдмунда Гуссерля, виднейшего из плеяды немецких философов начала XX века. Именно Гуссерль употребил свое немалое в ту пору влияние, чтобы добиться для своего ученика назначения на кафедру философии во Фрейбургском университете. С приходом к власти нацистов Хайдеггер был назначен ректором университета. Хотя он не был прямым инициатором увольнения Гуссерля (последний подпал под правительственный декрет, согласно которому были уволены все профессора еврейского происхождения), он не сказал ни слова в защиту учителя, прекратил все прямые контакты с ним, а несколько лет спустя не удостоил его похороны своим присутствием. Он снял посвящение Гуссерлю с «Бытия и времени». Он приветствовал национал-социализм с неприкрытым энтузиазмом, а Гитлера охарактеризовал как «нынешнее и будущее немецкой реальности, ее закон». Перечислять его подвиги на академической ниве у меня нет времени, но стоит упомянуть донос, написанный им на философа Эдуарда Баумгартена, которого он первоначально числил в друзьях, а затем обвинил в социал-демократических симпатиях и дружбе с евреями, — этот рапорт вызвал омерзение даже у профессора-нациста, которому был адресован.

Хайдеггер был достаточно избирателен в выборе друзей, и некоторые из них, в отличие от Гуссерля и Баумгартена, могли всецело на него положиться — он, в частности, никогда не предал одного из самых близких, Ойгена Фишера, возглавлявшего берлинский институт «расовой гигиены», под чьим руководством трудился такой неутомимый исследователь этой гигиены как доктор Йозеф Менгеле.

Жизнь в тоталитарном государстве предоставляет человеку узкий выбор — для минимальной самореализации в таких условиях приходится идти на гадкие компромиссы, и это может быть поводом для прискорбия и даже брезгливости, но не обязательно презрения, по крайней мере у тех, кто сам прошел через это горнило, а я вхожу в их число. Но одно дело компромисс, примерами которого в искусстве Третьего рейха может послужить Рихард Штраус, а в науке Вернер Гейзенберг, и совсем другое — сознательная преданность тоталитарным идеалам. Хайдеггер так никогда и не отрекся от национал-социализма, несмотря на уговоры бывших друзей, таких как Карл Ясперс и Герберт Маркузе. Он никогда и ни словом не осудил «окончательное решение», над которым трудился его пожизненный друг Фишер. В том, что личностью Хайдеггер был гнусной, никакого сомнения быть не может, но оно до сих пор не развеяно в отношении его репутации как философа — и, судя по реакции ученой публики на статью Романо, вряд ли будет развеяно в ближайшее время.

Объяснять философию Хайдеггера для широкой аудитории — занятие, по своей неблагодарности побивающее даже попытки читать его труды, но несколько слов для полноты тезиса сказать все же необходимо. Хайдеггер полагал, что понятие «бытия» со времен Платона и до явления миру самого Хайдеггера рассматривалось неверно, как внешний объект, тогда как его надлежит рассматривать изнутри, с точки зрения личности, причем не всякой, а осознающей свою историчность и аутентичность. Во втором томе «Бытия и времени», так никогда и не написанном, он намеревался подвергнуть историю осмысления бытия творческой «деструкции», но в основном после выхода книги занимался обличением технологии с явными симпатиями к аграрному образу жизни, именуя главный бастион технологии, Соединенные Штаты, «мерзостью запустения». Демократия в число его кумиров никогда не входила.

Сама по себе философия не предопределяет политических взглядов философа, и аналитическая философия, делающая упор на ясность и опровержимость аргументов, может послужить подтверждением: хотя большинство ее сторонников расположено по левую сторону от центра, есть и другие примеры, такие как либертарианец Роберт Нозик или уже упомянутый Роджер Скратон с его консервативно-религиозными воззрениями. Трудно себе представить, каким образом из теории бытия или познания можно сколотить себе политическую платформу. Но Хайдеггеру, путем субъективизации бытия, это удалось — он освободил философию от шелухи морали, а его параметры аутентичности поверяются его собственной биографией ни в чем не раскаявшегося нациста. Так и не написанная вторая часть «Бытия и времени» — это его собственная жизнь, и она обезоруживает аргументы в его защиту.

При всей очевидной реакционности этих взглядов они весьма импонируют левым релятивистам, которым приходится решать непосильную задачу отделения философа от нациста, чтобы сохранить для дальнейшего употребления несказанную глубину, которую они в этом философе усматривают. Это не значит, что иллюзия захватила в плен всю континентальную философию без остатка: Эмманюэль Левинас, имея в виду именно Хайдеггера, писал, что «можно простить многих немцев, но некоторых немцев простить трудно». Мне же, к счастью не видящему в «Бытии и времени» ничего, кроме напыщенной зауми с вкраплениями протонацистской апологетики, остается поприветствовать инициативу Эмманюэля Фе и поддержать Карла Поппера, заявившего: «Я призываю философов всех стран объединиться и никогда больше не упоминать Хайдеггера и не вступать в разговор с другим философом, защищающим Хайдеггера».

Судя по полемике о статье Карлина Романо, до такого единства еще очень далеко. Не хочется, однако, расставаться с надеждой, что когда-нибудь шварцвальдские миазмы все же развеются, и воздух философии станет чище. Философия — это все-таки любовь к знанию, а не к фюреру.