Алексей Цветков / 16 ноября

Россия и ее ислам

Несколько месяцев назад я побывал в Брюсселе. Бросив вещи, мы с приятелем, изнуренные трансокеанским перелетом, отправились в город перекусить и промочить горло непременным бельгийским пивом. Дело, надо сказать, было в самом центре столицы Бельгии и Европы. Первый ресторан, попавшийся нам на глаза, оказался, правда, турецким. И второй тоже, и третий. И так вся улица, и соседняя тоже. Не то, чтобы я не любил турецкую еду, но не в Стамбул же прилетел — тем более, что в Стамбуле в маленьких ресторанчиках пиво как раз охотно подавали, а тут — не очень.

Обычное бельгийское кафе мы в конечном счете все же нашли, и пиво тоже. Но вдобавок к этому появилась тема для размышления. К иммигрантским анклавам я за годы жизни в США привык — тем более, что когда-то сам был свидетелем возникновения русско-еврейской колонии в ньюйоркском районе Брайтон-Бич, существующей и поныне. Но в Америке они никогда не выглядели столь контрастно, даже места поселения хасидских евреев. И большинство из них имеет легко заметную полосу размывания, ассимиляции, успешность которой, конечно, зависит от культурной дистанции. Сам я как раз живу в такой полосе, этнический характер которой невозможно определить даже приблизительно, и чувствую себя совершенно в своей тарелке.

Мой брюссельский опыт был неожиданным именно в сравнении с ньюйоркским — я очутился в городе, расположенном внутри совершенно другого города и без склонности к взаимпроникновению, как масло и вода.

Судя по моим беглым и наверняка неточным впечатлениям, основную массу населения этих бельгийских городских анклавов составляют турки и марокканцы — ситуация не обязательно типичная, если вспомнить, что ни Турция, ни Марокко никогда не были бельгийскими колониями. Население французских и британских городов в гораздо большей степени демонстрирует то, что иногда именуют «постимперским синдромом», — высокую концентрацию выходцев из бывших колоний и зависимых государств, стран Магриба в случае Франции и субконтинента и Вест-Индии в случае Соединенного Королевства. Многие из европейских стран, не имея американского опыта массовой иммиграции, испытывают трудности с ассимиляцией новоприбывших, в особенности мусульман. Обычно в качестве типичных примеров указывают на Париж или Амстердам. Но есть в Европе еще один город, пораженный постимперским синдромом в самой острой форме, с самым крупным контингентом мусульманского населения, от 1,5 до 2 миллионов, и с минимальным опытом ассимиляции. Это Москва.

В эссе, посвященном отношениям России с исламом, Уолтер Лакер отмечает, что ислам для Москвы — недавняя новость, на протяжении длительного времени он присутствовал в ней преимущественно на уровне татар-дворников. Это, конечно, не совсем так, когда-то контакты были самыми тесными и не только враждебными — одно время на российском престоле даже сидел царь-татарин, Симеон Бекбулатович, пусть и марионеточный, а в среде русской аристократии татарское и вообще ордынское происхождение было модой, последний отголосок которой мы находим в явно фиктивной родословной Владимира Набокова. Но это были салонные игры, тем более, что все обратились в православие. Иван Грозный разгромил Казань, Крымскому ханству с его набегами тоже пришел конец, и хотя страна получила внутренний исламский анклав, на общем укладе это отразилось не очень.

Тем не менее, разгромив ближние очаги, Россия сама стала продвигаться к дальним, завоевывая земли Кавказа и Средней Азии. В таком состоянии она и оказалась накануне распада СССР: обычный постимперский синдром был усугублен еще тем обстоятельством, что российская империя, в отличие от французской или британской, была «связной», с прилегающими колониями.

Парадокс новейшей российской истории, как он видится Лакеру, заключается в том, что страна по-прежнему видит своим главным противником Запад, США и Европу, и пытается искать противовес им в других местах. Хотя ее интересы на Ближнем Востоке и в ряде других мест мусульманского мира во многом совпадают с американскими, ее новейшая геостратегическая доктрина, возрожденная версия советской, видит в мусульманских странах союзников в антиамериканском противостоянии — и не только в странах, но даже в движениях и группировках, которые Запад считает террористическими, таких как Хамас или Хезболла. Реальная выгода от этой дружбы совершенно не очевидна.

Между тем, еще несколько лет назад Алексей Малашенко, один из ведущих российских специалистов в этой области, предсказал, что «ислам — судьба России». Подобные предсказания не исполняются математическим путем, и прогноз этот в любом случае долгосрочный. Но у России, при наличии упомянутой доктрины, фактически отсутствует реальная политика в отношении собственных и окрестных мусульманских народов — по словам того же Малашенко, в окружении Владимира Путина нет ни одного эксперта по этому вопросу, именно эксперта, а не политтехнолога.

Чем технологии отличаются от экспертизы, видно на примере решения чеченской проблемы. Кремль поставил во главе Чечни представителя местного клана, фактически предоставив ему полные феодальные полномочия, то есть отделался от желудочной язвы аспирином. Так царская Россия управляла Средней Азией, но тогда ситуация была иной. «Формулу Кадырова» явно не распространить на весь Кавказ — Дагестан, и без того близящийся к точке кипения, она не спасет и на время.

Что касается новых государств Центральной Азии, то они, за исключением Казахстана, пока с трудом хранят равновесие, но могут в ближайшее время заявить о своем существовании громче. Ситуация в Афганистане, за которой в России, как мне кажется, сейчас наблюдают не очень пристально, резко ухудшилась после недавней попытки, фактически провалившейся, провести там президентские выборы под эгидой ООН. Нет никакой гарантии, что США и их союзники, в отсутствие правительства, пользующегося всеобщим доверием, сумеют удержать ситуацию под контролем — некоторые эксперты предлагают вообще перенести центр внимания на Пакистан. Из России, похоже, все это представляется событиями на Луне. Но в Афганистане, в числе прочего, живут таджики и узбеки, и многие из числа последних (остатки запрещенной в Узбекистане группировки «Хизб-ут-Тахрир») сегодня составляют ударный отряд Талибана. Рассчитывать, что феодальная система престолонаследия сама подыщет надежную смену сегодняшним дряхлеющим центральноазиатским лидерам, трудно. И тем более трудно рассчитывать на тамошние границы, которые давно стали фикцией — напомню, что это не границы с Соединенными Штатами.

Но если вернуться к теме, поднятой в самом начале, то есть к внутренней ситуации в стране, отсутствие рациональной политики в отношении меньшинств производит впечатление помрачения. Как отмечает Малашенко, России повезло, что мусульмане ее собственного внутреннего анклава по сей день сохраняют традиции умеренности и не слишком подвержены влияниям зарубежного радикализма, но гарантии здесь нет никакой, тем более для мусульманского населения крупных городов, обстановка ксенофобии в которых обостряется в отсутствие каких-либо мер разрядки напряженности, как исходящих из центра, так и межобщинных.

Кремлевское руководство пыталось выстроить в отечественном исламе понятную ему «вертикаль», то есть создать некую исламскую верхушку в подчиненном статусе по отношению к православию, но ислам не поддается иерархической организации, и лучшее, что можно сказать об этой провалившейся попытке: она, к счастью, не вызвала раскола «по горизонтали». России повезло еще в том смысле, что после окончания афганской войны она выпала из списка главных мишеней исламских радикалов — и даже война в Чечне, вопреки многим заявлениям Москвы о зарубежном вмешательстве, осталась в целом за пределами внимания Аль-Каиды и других подобных сообществ. Но это вовсе не значит, что вспышки конфликтов в метрополии, почти неизбежные в атмосфере суверенного бездействия и фактической безнаказанности штурмовых отрядов по наведению расовой чистоты, этого внимания не привлекут. Полоса везения может оборваться.

Я не специалист и не берусь судить, каким образом можно попытаться корректировать ситуацию, которая пока что развивается неуправляемо или посредством заплат на расползающейся ткани, вроде чеченской. Можно, наверное, присмотреться к опыту уже упомянутой Европы — хотя бы в назидание, даже если он далек от совершенства, и Франция, к примеру, спохватилась чересчур поздно, когда запылали автомобили. Большую страну, вспоминая Пруткова, смело уподоблю автомобилю. Для того, чтобы ею управлять, недостаточно выглядеть авторитетно в телевизоре и разыгрывать в нем короткие скетчи с разносом министров. Необходимо постоянно следить за дорогой и выбирать направление. Иначе оно выберет себя само, даже если никто и не думал трогаться с места.